Пресса

«Второй акт. Внуки»

Галина Журавлёва, информационное агентство «МедиаРязань», 21 сентября 2014 года

Прошедшая неделя ознаменовалась для театральной жизни Рязани негромким, камерным, и вместе с тем незаурядным событием. Им стал показ в клубе «Дом культуры» спектакля «Второй акт. Внуки».

Это проект Сахаровского центра, организованного при поддержке Гёте-института, фестиваля Culture Scapes и местного «Мемориала». Для Рязани в нём всё было нетипично: и тематика спектакля, и форма его показа (актёры сидели вперемежку со зрителями), и то, что в Рязань приехали актёры Театра.doc.

…Скоро начало. В клубе собрались люди — видимо, все они зрители, поскольку дружно рассаживаются на поставленных по кругу стульях. Но вдруг один из них начинает, обращаясь ко всем присутствующим и, кажется, подбирая слова на ходу, рассказывать свою историю, ему отвечает второй человек, также сидящий в общем круге, за ними — третий, четвёртый… Постепенно зритель вычленяет, какие люди из собравшихся — актёры (всего их восемь человек), однако их игра почти таковой не выглядит — причём не только за счёт актёрского мастерства, но и во многом благодаря произносимому ими тексту. Он абсолютно избавлен от ненормативной лексики, в нём почти нет сленговых словечек, но это самый настоящий разговорный язык, имитировать который при написании пьесы, не допустив фальшивого звучания, довольно трудно. Однако реплики героев написаны не драматургом — это фрагменты реальных интервью, которые теперь представляют актёры (большинство из них играют в Театре.doc).

Всё посвящено теме размышлений внуков о дедушках и бабушках, которые участвовали в осуществлении сталинских репрессий. Ни один из внуков не является сталинистом, из чего неизбежно следует осуждение деятельности своих предков; вместе с тем, все внуки вспоминают о своих бабушках и дедушках с теплотой — как о самых родных людях, а не источниках каких-то обид. Может ли тут найтись место неуважению?

Дискуссия начинается с того, что почти все повторяют одну и ту же мысль: я почти ничего не знаю, в чём заключалась работа дедушки; мне почти неизвестно, кем до выхода на пенсию была бабушка, у нас в семье об этом не говорили. Однако слово за слово выясняется, что знают они всё-таки много, и в их семьях разговоры об этом велись, правда, безо всякой охоты. Чей-то дедушка активно участвовал в сталинских судебных процессах по сфальсифицированным обвинениям, у кого-то дед был начальником лагеря для заключённых, а чья-то бабушка работала цензором, тщательно вымарывая из книг все места, которые могли бы вызвать у советского читателя ненужные государству размышления. Есть ли у человека моральное право осуждать самых близких и дорогих ему людей за их, так сказать, внесемейную деятельность? И есть ли у человека право не называть преступление преступлением, когда преступление налицо? Самое удобное решение этих вопросов — молчание, что и практикуется в тысячах семей. Но молчание очень непродуктивно.

Все герои в какой-то момент обвиняют своих предков («Да, приходится признать, что мой любимый дедушка был палач»), но затем все, без исключения, стараются найти оправдание. Размышляют о совершенно ином времени, об идейности, о жизни не для себя, а о равной готовности отдать как свою, так и чужую жизнь — лишь бы удалось построить то самое общество справедливости, в котором стать плохим человеком будет просто невозможно. Призывают, как главный герой фильма «Доживём до понедельника», прочувствовать «высокую себестоимость этих ошибок». Находят совершенно понятные и в наше время бонусы: как можно отказаться от цензорской работы, если в связи с ней через твои руки проходят все лучшие произведения отечественной и зарубежной литературы и таким образом ты оказываешься на литературной игле, с которой уже невозможно соскочить.

Проект «Второй акт. Внуки» является продолжением посыла, заданного спектаклем «Груз молчания» по книге израильского психолога Дана Бар-Она, интервьюировавшего в 1980-е годы детей нацистских преступников. Идея сделать подобный спектакль на российском материале возникла у Александры Поливановой, ставшей таким образом руководителем проекта «Второй акт. Внуки».
— Я очень часто общаюсь с немцами, в том числе и по поводу того, как схоже травмированы наши два общества, как эти две тоталитарные истории работают с памятью, — рассказал руководитель театральной программы Сахаровского центра, также автор проекта «Второй акт. Внуки» Михаил Калужский. — Я сторонник не проводить параллели по одной простой причине, потому что в наших культурах есть два принципиально разных подхода. В России о трагической истории не говорят в масс-медиа, не говорят в обществе, но говорят в семьях. В Германии наоборот: там денацификация, все всё знают, акценты расставлены, но в семьях зачастую люди тоже молчат. В этом смысле тут можно сопоставлять, но тяжело сравнивать. И, конечно, любое европейское общество, несмотря на разные степени открытости, находит свои тёмные углы и шкафы. И в этом смысле документальный театр — очень хорошее средство работы с данной проблематикой. Совершенно неслучайно документального театра много в России, в Польше, в Германии — в тех местах, где есть предмет для этого разговора.

— Принципиально, что у нас нет никакой иерархии, которой можно было бы придерживаться, — пояснила Александра Поливанова. — Что чей-то дедушка палач, который своими руками расстреливал или принимал расстрельные решения, а кто-то был безобидным цензором, что кто-то выполнял приказ, а кто-то его отдавал. Но мы не даём этих оценок сами и не пытаемся вытянуть их из внуков, потому что мы всё-таки не суд, но мы понимаем, что эти вопросы надо задавать. И люди сами оценивают вину своих предков, и в каком-то смысле цензор — это важнейший человек, который представляет идеологию всей страны и, конечно, на нём лежит огромная вина, хотя пистолет в руки он ни разу не берёт. В этом смысле истории у нас действительно разные, и разное отношение у каждого внука, они противоречивые и каждый в какие-то минуты пытается найти оправдание, что, да, бабушка пошла в НКВД, потому что надо было кормить детей, что дедушка верил, что эта идеология правильная или потому что кто-то был еврейской национальности и в царской России не мог жить, поэтому надо было участвовать в революции. У всех есть моменты оправдания и моменты осуждения. И вопрос к дедушкам и бабушкам: почему же вы были первыми учениками, добровольно?

Авторы проекта подчеркнули, что «Второй акт. Внуки» является не столько документом, сколько побуждением к рефлексии, поскольку мемуаристы почти всегда бывают неточны в деталях. Этого же не удалось избежать и проинтервьюированным потомкам соорганизаторов сталинских репрессий: историки находят в их воспоминаниях ошибки в названиях должностей предков или, например, в датировке событий.
— Я бы сказал, что важно не то, что здесь есть какое-то ценное историческое свидетельство — нет. Это же не историческая книга, у каждого из этих людей в воспоминаниях куча фактических ошибок. Важно то, что каждый из наших героев согласился, рассказывая об этом публично, продемонстрировать ту внутреннюю работу, которую он или она так или иначе делают. И это очень важно, потому что вообще-то люди во всех случаях, кроме одного, впервые говорили с нами о том, что они думают и чувствуют по поводу своей принадлежности к этим семьям. И это самое важное, — сказал Михаил Калужский. — Наш проект — это возможность продемонстрировать ту внутреннюю драму, с которой люди живут несмотря на то, чем они занимаются сегодня, какие у них взаимоотношения с обществом, какие у них политические оценки вчерашнего и сегодняшнего дня.

Неотъемлемой частью «Внуков» является дискуссия после спектакля, которая состоялась и в Рязани.
— Зрители иногда включаются в разговор, а иногда не включаются, бывает по-разному. Мы имели в виду, что второй акт — это в каком-то смысле второй акт истории, когда внуки должны что-то делать, — считает Александра Поливанова. — А ещё мы имели в виду, что это такой акт некоторого осмысления и что даже если человек ничего не сказал на спектакле, то всё равно, идя домой и размышляя или расспрашивая своих родственников, он всё равно проходит этот акт осмысления. Спектакль становится точкой отсчёта.

Планируется, что на следующей неделе проект «Второй акт. Внуки» будет показан на площадке Нижегородского центра современного искусства, а затем в Москве.

«Второй акт. Внуки» на «Дожде»

Телеканал «Дождь», 10 февраля 2014 года

В эфире программы «Монгайт» обсудили документальный театральный проект «Второй акт. Внуки», в основе которого интервью с наследниками людей, кто мог бы быть признан виновным в случае нюрнбергского процесса над советским режимом. Актеры проекта в прямом эфире «Дождя» исполнили фрагмент пьесы.

Мой прадедушка работал в ГУЛАГе. История Полины

Михаил Калужский, slon.ru, 24 января 2014 года

В конце ноября 2012 года в Сахаровском центре была сыграна премьера документального спектакля «Второй акт. Внуки». Для этого проекта Александра Поливанова и я взяли десять интервью, побеседовав с внуками (а иногда детьми или правнуками) людей, несущих прямую ответственность за преступления советской власти. Среди наших респондентов заведомо не было сталинистов или апологетов большевизма. Нам было важно разговаривать с теми, у кого есть очевидный разрыв с этической и политической программой деда или бабушки. Как люди безусловно гуманистических воззрений разрешают конфликт между естественными любовью и уважением к старшим родственникам и осознанием их личной причастности в той или иной мере к преступлениям? Из этих разных, но в чем-то схожих историй и сложился проект.

Для того чтобы продолжить и в этом году мы вместе с Planeta.ru начали краудфандинговый проект: все, кому близка деятельность Сахаровского центра, кто хочет побывать на спектакле, могут внести свой вклад в важное дело. Сахаровский центр принципиально не продает билеты ни на одно свое мероприятие, и другого способа поддержать «Второй акт. Внуки» у нас нет.

Сегодня мы впервые публикуем фрагменты одного из тех интервью, которые стали спектаклем. Это – рассказ правнучки человека, бывшего в начале 1940-х начальником отдела спецпоселений ГУЛАГа. Читатели должны помнить, что воспоминания – не исторический документ, и потому в рассказе нашей героини могут присутствовать неточности. Но, создавая проект «Второй акт. Внуки», мы и не думали о том, что пишем учебник истории. Достоверность сегодняшних переживаний здесь гораздо важнее фактов.

Прадедушка

Как ни странно, основным источником историй про прадедушку в моем детстве была его невестка, моя бабушка. Она стала хранительницей всяких домашних легенд, мифов и всего прочего, хотя у нее с этой семьей в свое время были сложные отношения, но тогда я этого, естественно, не знала. И она рассказывала не только про прадедушку, а вообще про все, что касается моего папы в детстве, например. Что я знала про прадедушку? Что, во-первых, он очень любил своего внука, моего папу. Что у них была нежнейшая дружба, что он был любимым внуком и вообще ребенком во всей этой огромной семье, что он там его все время дергал за рукав и говорил типа «деда, дай шоколад», и это было то, что сейчас называется «мимими», а тогда никак не называлось, – необходимая часть семейной социализации. Потом у меня немножечко отросли мозги, и я стала что-то слышать от своего папы, но папа никогда не садился рядом и не говорил: «Знаешь, дочь, должен тебе сказать важное: наш дед был тем-то и тем-то».

Кем, собственно, был наш дед, прадед в смысле, я узнала по большому счету уже после того, как мой папа умер. Потому что это была запретная тема, прежде всего – для моего папы, как я сейчас понимаю, по ряду каких-то сложных причин, о которых я вам тоже могу рассказать. Главное, что он был ограждением, не дававшим проникнуть вообще никакой такой информации, например, с его точки зрения, опасной. Я не должна была знать, что мы евреи, я не должна была знать, что мой прадед работал в КГБ. Ну, он же работал на самом деле не в КГБ, а в НКВД, а когда НКВД разделилось на КГБ и МВД, он пошел в МВД. И я не должна была знать, что сам отец мой учился в Высшей школе КГБ. Поэтому для меня вот эта детская история про прадедушку – она в контексте истории моей бабушки про моего папу. Он дружил с дедом, он просил у него шоколад, он ходил с ним вместе гулять. Мой отец иногда еще добавлял к этому… Как-то он так сильно усмехался в бороду, у него была такая специфическая мимика в этих случаях, когда он говорил: «Ну да, конечно, шли мы по Лубянке как-то раз, а он, значит, не может отдать честь, например, человеку, который идет ему навстречу, потому что я его в это время дергаю за рукав». Понятно, что мне, маленькой, это ни о чем не говорит, и я вижу только, как все взрослые так – тынц! – делают стойку. Это в семейном кругу исключительно рассказывалось. Такая «смешная» история.

В общем, это абсолютно нерасчленимый на какие-то конкретные сюжеты образ очень доброго прадедушки. Поскольку я его не застала, меня не очень интересовала эта фигура, поэтому я как-то даже вопросов и не задавала. Но я их и потом не задавала. По каким-то уже совсем другим причинам. А вот реально-историческую, биографическую информацию я получила гораздо позже. Сейчас подозреваю, что еще даже и не всю. И вообще этот путь мой, такой странный, он совершенно точно не закончен. Эти узнавания были всегда шоком, потому что в 26, например, лет я узнала его настоящую фамилию. Хотя в детстве одной из этих пасторальных историй про моего прадедушку в том числе было и то, что он придумал себе эту фамилию. И когда меня надоумило спросить у папы, а какая же была его настоящая фамилия, отец просто не ответил на этот вопрос. Но он так не ответил, что в детском сознании вообще не возникло никаких сомнений, что надо что-то переспросить. Я не помню, как это было конкретно, но помню психологическую ситуацию, которая не предполагала, что я буду дальше докапываться.

В реальности мы вообще не понимаем, как его звали, потому что он был из еврейской семьи. Свидетельства о рождении нет. Понятно, что Бен-кто-то был его отец, но в точности мы этого не знаем. Может быть, он был Мойшей, например, а не Михаилом. Неизвестно.

Это было в Одессе

Они, собственно, жили в Одессе. Он родился в Одессе. Потом он начал активно участвовать в одесском революционном подполье, даже сидел в тюрьме. У нас есть пара шикарных легенд, их никак нельзя уже проверить. В 1918 году ему было 20, может быть, 21. И как-то раз его арестовали и вели якобы по Дерибасовской, а за ним бежала его мама и кричала: «Миша, Миша, возьми кальсоны!»

Дальше есть еще одна история красоты невероятной. Когда он попал в тюрьму, то тюрьма была переполнена, поскольку загребали всех подпольщиков, и он попал в одну камеру со смертником, потому что для смертников не хватало отдельных камер. И на следующее утро его должны были расстрелять, они всю ночь сидели, разговаривали, и этот смертник сказал: «Поедешь в Винницу, если там окажешься, там мои жена и дочь, пожалуйста, передай им, что провел со мной в камере последнюю ночь». И на следующее утро Котовский берет Одессу и освобождает заключенных. Все выходят, прадед потом приезжает в Винницу, влюбляется в эту самую дочь смертника, и они женятся. И его звездная карьера началась с того, что они с молодой женой ездили по Украине и налаживали триумфальное шествие советской власти. Приехали в Чернигов и жили в доме репрессированного губернатора, в огромном, богатом доме, где все резное. В этом же доме в какой-то каморке тогда же жила вдова губернатора. И там же, в Чернигове, родился мой дед. И на рождение этого мальчика вдова губернатора подарила молодой чете революционеров – а это 1922 год или 1921-й – огромную резную раму с какой-то картиной. И эта резная рама до сих пор стоит у моей тетки. Она мне говорит: «Может, ты ее заберешь?» Я говорю: «Да, конечно, заберу». Потом у меня сломалась машина. В общем, я ее, наверное, заберу, мне она нужна просто ради этой истории, как они жили в черниговском доме расстрелянного (я думаю, что его расстреляли) губернатора, такая символическая штука.

У прадеда была революционная карьера. То есть он все время занимался не очень хорошими вещами, с какой точки зрения ни посмотри. Но эпизод пребывания начальником в ГУЛАГе – это только два года или чуть больше. Но он же к этому как-то еще пришел.

Разный опыт, одна семья

Мы с мужем постоянно это обсуждаем. И никогда с его стороны, разумеется, я не слышала: «Ну конечно, у тебя-то там… кто-то там в роду». Мы иронически к этому относимся, но у нас нет проблем друг с другом. Но у нас куча друзей, которые нам близки, и у них могут быть гораздо более жесткие какие-то представления. И последний мой разговор был всего пару лет назад – с моим близким другом и на тот момент коллегой. Мы обедали, и я заговорила про отца, не помню почему. Совершенно по каким-то другим причинам. И в какой-то момент… Я знала, какой примерно будет его реакция, тем не менее почему-то мне надо было это ему сказать, я даже не помню, к слову пришлось, или мне это почему-то надо было. Говорю: «Знаешь, мой отец учился в высшей школе КГБ». И, надо сказать, что не то чтобы этот человек перестал со мной дружить, разумеется, нет, мы близкие друзья до сих пор. Но у него была такая реакция – я по сей день не знаю, что делать в таких ситуациях. Потому что у него, в его семье, нет такого опыта. А в моей семье, например, есть опыт репрессий, потому что отца моей бабушки, другого прадедушку по той же отцовской линии, расстреляли. Он работал в Наркомлесе, какой-то бухгалтерией занимался, зарплаты считал и хотел рационализировать процесс и увеличить зарплаты за счет уменьшения количества работников. Сохранились несколько его писем начальству о том, что его несправедливо лишают должности. И все шло к тому, что и случилось: в итоге его расстреляли.

Поэтому у меня присутствует и тот, и другой опыт, и я знаю, что такое есть во многих семьях.

Мой отец незадолго до смерти, за несколько лет до, подружился с диссидентами. И в какой-то момент, может быть, это было не один раз, но я просто помню, что мне отец говорил, он попал за один стол с Сергеем Адамовичем Ковалевым. И он рассказывал мне не о том, что говорил Ковалев или что обсуждали за этим столом, или что происходило, а о том, что он сидел на этой своей табуретке и бесконечно ерзал, потому что чувствовал себя таким засланным казачком. При том что он работал в КГБ, например, год по распределению и за 30 лет до этого. И после всегда занимался математикой как наукой, для него не было никаких проблем «сотрудничество или не сотрудничество», потому что он себя всегда просто вычеркивал из этого противостояния. Но в тот момент вся его биография и, я так подозреваю, что и дедушка его тоже, всплыли прямо на поверхность. И он мне говорил, что не понимал, что делать. То есть они к нему обращались как к своему, а он им не признался прямо немедленно, что вообще-то у него есть такая в биографии страница. И, по-моему, не признался, насколько я помню, потому что это все-таки было сильнее его. Он вполне владел языком такого условно светского общения советской интеллигенции, насколько вообще существовал этот язык. Он был страшно остроумным и никогда за словом в карман не лез. И поэтому нельзя сказать, что он был душой компании, но всегда мог вставить какое-то слово и поддержать разговор. Не думаю, что у него были трудности, что он немел и держал стакан с водкой, не зная, что с ним делать, но у него, судя по тому, что он мне это рассказал, была какая-то реально серьезная проблема. Поэтому у меня и информации так мало, только какие-то самые болезненные сюжеты, которые из него выливались и, может быть, иногда помимо его желания.

Папа

Вот история, которую я хотела рассказать. Она не то чтобы дико интересная, но очень показательная для моего отца. Мне было восемь лет, у нас появилась собака, звали его Чак. И я где-то на асфальте написала «Чак Александрович» и нашу фамилию. В шутку, имея в виду, что папа у меня Александр. А потом сообразила сообщить об этом папе. У него изменилось лицо так, что я помню об этом до сих пор. Он позеленел, побледнел, мимические мышцы проделали какую-то работу, и он сказал, чтобы я этого больше не делала никогда и сейчас пошла бы и все стерла. А это было где-то не рядом с домом, а за три квартала. Я отправилась стирать. Задав вопрос «почему?» уже на этот раз. Мне было сказано, что никакая личная информация не должна никуда проникать.

А когда он купил свой первый мобильный телефон, он вообще был гиком в некотором смысле, любил всякие новинки техники, но возможности у него были только на работе: новые компьютеры, интернет и прочее, а мобильного телефона у него долгое время не было, просто потому что не было денег. И когда он у него появился, был 2001 год. Он никому номер не давал. То есть ему нужен был телефон, чтобы он сам мог позвонить, но его номер должен был оставаться недоступным. Очевидно, что тому не было никаких прагматических причин, абсолютный такой психоз. Или, например, рвать мелко бумажки с черновиками. С его какими-то математическими формулами, которые если он даже большими, вот такими вот буквами напишет, все равно никто не поймет. У него еще и почерк очень мелкий, он сам его себе сочинил аккуратно в институте. Ну, в школе КГБ. Потому что у меня есть тетрадки за десятый класс, где у него такой круглый смешной мальчишеский почерк. В конце первого курса тетрадки превращаются в неразборчивое нечто.

Мама

Моя мама тоже не имеет привычки обсуждать семейную историю в политическом и историческом контексте. Если ей задаешь вопрос, она легко говорит, то есть у нее нет каких-то зажимов, но сама она не считает, что есть необходимость садиться и что-то рассказывать, например, если есть повод. Не то что «достань тетрадку, сейчас я расскажу тебе важное», а просто даже если есть повод, она не заводится, ей надо задавать вопрос целенаправленно, иметь этот вопрос. Тем не менее она вполне классическая демшиза. Но я уже знала эту историю, поэтому в какой-то момент спровоцировала один из разговоров. Например, что происходило в 1950-е годы в доме моей прабабушки, маминой бабушки, когда они жили на Софийской набережной. У прабабушки была комната в коммуналке – длинный коридор, справа и слева – комнаты. И окна, выходившие на Кремль, до 1953 года оставались забитыми фанерой. А у них комната выходила во двор, им повезло, у них в окнах был свет. И в 1950-е годы, это говорит моя мама 1941 года рождения, к прабабушке постоянно приезжали какие-то непонятные люди, которые возвращались из лагерей и все ей рассказывали.

Или, например, есть чудесная история о том, как в нашей семье, в семье ее родителей, переживали смерть Сталина. Мой дед, такой self-made man, сын деревенского фельдшера, то есть не крестьянина, но тем не менее деревенского жителя. Он выбился в люди, как это тогда называлось, благодаря тому, что он поступил в военное училище в Вольске – на Волге. Абсолютно деревенское детство у него, и он такой простецкий был товарищ. Он плакал, узнав, что умер Сталин. А его жена, самый близкий ему человек и мать его троих детей, на него страшно орала. Это классическая история для очень многих семей, особенно московских, но если это твои бабушка и дедушка, это впечатляет. Потому что моя бабушка знала это все, конечно, через свою мать, с которой, со своей тещей, мой дед не особо дружил и называл ее жидовкой. У нас был такой волжский антисемитизм с одной стороны, а с другой стороны евреи из украинских местечек. Все в одной очень дружной семье. Как можно сейчас догадаться, там без подводных камней не обходилось.

Да, у нас не без скелетов в шкафах. Причем тайны одного поколения наползают на жизнь другого… Почему отец боялся родственников за границей, если он сам учился в этой своей школе КГБ уже в конце 1960-х годов? То есть это, наверное, все-таки от деда к нему как-то переползло, этот ужас конца 1930-х или начала 1950-х. При этом здесь есть еще этот отказ от еврейского происхождения, которое тоже явно от прадеда, потому что он был первым в семье, кто заявил: «Я больше не еврей». Но я недавно кому-то это все рассказывала, и мне сказали, что да, нормально, у нас так же. Сразу же пошла какая-то встречная история примерно того же рода. Конец 1930-х был богат на эти дела.

Дочь

Когда я рассказываю дочери о ее предках, это не всегда просто. Она сама не стимулирует меня рассказывать, не спрашивает ни о чем. Ну, я ей говорю, например, так: «А ты вот знаешь, что вообще у нас в семье происходило? Вот мой прадед, а тебе-то он прапрадед, – это, может, не очень интересно, но тем не менее – пусть людей не прямо убивал, но отправлял их вагонами туда, где из них выживали далеко не все». Дочь, естественно, бледнеет, она вообще девушка впечатлительная. Но это я сейчас пересказываю иронично. А вообще так, конечно, неправильно, и надо, наверное, по-другому. Но у меня нет протоптанной дорожки, потому что со мной на эту тему никто не разговаривал. Поэтому я абсолютно не знаю, как это делать. Дочь пунктиром что-то такое знает, но у нее пока нет ни эмоционального, ни интеллектуального интереса.

А может быть, – это было бы очень для меня неприятно, но я бы не удивилась – действительно наследуется эта штука. Вот это отсутствие необходимости задавать вопросы. Наследуется не генетически, разумеется, а через воспитание. Я сама делаю каждый раз над собой специальное усилие. А чтобы его сделать, ты саму себя за волосы вытаскиваешь. То есть пока ты не получил вопроса снаружи, ты и не отвечаешь на него.

Stalin theatre show sparks controversy

Martin Chilton, The Telegraph, March 5, 2013

Joseph Stalin died 60 years ago today and a theatrical show in Moscow has divided opinion about the former Soviet dictator.

A theatrical show at Moscow’s Andrei Sakharov Museum about Joseph Stalin — who died 60 years ago today — has sparked criticism from relatives of those who died in the Communist leader’s prison camps.
Stalin, who led the Soviet Union from 1924 until his death in 1953, is being remembered in the exhibition, which features testimony by descendants of officials who were part of his regime. The officials’ personal, anonymous accounts are read by actors, and identified only by numbers.

«My grandfather was in charge of the construction of the Moscow-Volga Canal,» reads number 13, alluding to Stalin’s giant project in the 1930s built by Gulag prisoners, tens of thousands of whom died in inhumane conditions.

«It is not good to be a head of a (labour) camp. But my grandfather sincerely believed in his mission . . . In the end, I am not ashamed,» the testimony concludes.

But 85-year-old Tatiana Pravdina, whose father was held in a Siberian camp, spoke out against the statement. «They are not condemning their loved ones’ errors,» she was quoted as saying by AFP. Many others have reportedly been reluctant to risk going public with their criticism. Alexei Levinson, who was at a show, said Russia is still not ready for «a categorical condemnation» of Stalinism.

Now that researchers have had nearly 20 years’ access to Soviet archives, historians know that Stalin killed people on a vastly larger scale than even Hitler. Sir Max Hastings, a historian of the Second World War, has called Stalin «profoundly evil», adding that «vestigial romantic delusions» remain over a leader who showed such «insane cruelty» to so many people. Estimates of how many Soviets were killed or died through starvation because of Stalin’s purges are as high as 20 million.

Sir Winston Churchill called Stalin (above, in 1946) «an unnatural man».

Russians are still profoundly split about Stalin. More than one thousand devotees (including Communist Party chief Gennady Zyuganov, below) were today laying flowers at his tomb in Moscow while residents of a small town called Cavendish prefer to remember exiled Soviet dissident author Alexander Solzhenitsyn with an exhibit honouring the Nobel Literature Laureate, who died in 2008. Solzhenitsyn’s best-known works — One Day in the Life of Ivan Denisovich and The Gulag Archipelago — were based on the eight years he spent in prison and labour camps for criticising the Soviet dictator.

Alexandra Polivanova, of the Memorial rights group who co-scripted the performance at the Andrei Sakharov Museum, said: «Our characters are not black-and-white: often those who participated in repressions themselves ended up as victims. The show intends to provoke reflection on the subject.»

According to a recent survey by the Levada Center (an independent polling organisation) 65.5 per cent of Russians see Stalin as «first of all a tyrant» but, paradoxically, over 60 per cent also see him as «primarily the leader who secured the Soviet Union’s victory in World War Two».

Polivanova admitted that most audience members were still wary about talking openly about the show. «This silence is Russia’s main drama. Any discussion about Stalin’s victims is still a sensitive matter,» she added.

«Второй акт. Внуки» в сахаровском центре

Екатерина Визгалова, Кино-Театр.ru, 28 января 2013 года

С ноября 2012-го в московском сахаровском центре проходят показы необычного документального спектакля «Второй акт. Внуки». Это экспериментальный проект Михаила Калужского и Александры Поливановой, в основу которого легли монологи людей, чьи предки виновны в преступлениях советского режима. Какие эмоции испытывают люди, чьи деды были следователями НКВД, членами СМЕРШа, советскими цензорами, идейными коммунистами, составляли расстрельные тройки, возглавляли лагеря заключенных и так далее? Что они думают о своем кровном родстве? Чувствуют ли свою ответственность за преступления родственников? Как живут с этим знанием? Должны ли грехи отцов стать бременем для их сыновей и дочерей?

В спектакле занято 9 актеров: Юлия Ауг, Женя Беркович, Ульяна Коптяева, Анастасия Патлай, Валентин Самохин, Иван Тимофеев, Анна Шмитько, Светлана Михалищева, Сесиль Плеже. Действие протекает в жанре сеанса групповой психотерапии: при входе зрители получают билет с номером стула, которые стоят в кругу в произвольном порядке, рассаживаются, смотрят друг на друга. Актеры и зрители перемешаны. Старт дает светящаяся надпись на табло: вы можете говорить, когда загорится ваш номер.

Номера загораются. Люди рядом с вами, через одного или напротив начинают делиться воспоминаниями. Рассказываются реальные истории, называются реальные фамилии: Ягода, Черток, дело Рауля Валенберга, Андрей Януарьевич Вышинский, Бубнов…
Все здесь в равных условиях. Актеры не подсвечиваются приборами и совсем ничем не отличаются от зрителей (хотя вычисляются наметанным глазом по бутылке с водой в руках, сумочке или около стула). Поневоле волнуешься и даже думаешь, что скажешь ТЫ, когда загорится номер твоего кресла. Потому что каждому из нас есть, что сказать на эту тему. У всех нас в той или иной степени подпорченная генетика, не может быть иначе после столь трудной советской истории. Мы – плоды отрицательной селекции: революция, голод, гражданская война, а следом репрессии, в которых самых лучших уничтожали, ссылали в лагеря, потом тех, кто остался, добивали на войне и после нее. Думать об этом больно. Жить с этим непросто. И что еще хуже — эта тема до сих пор не отрефлексирована нами. Почему выжили наши деды? Какими они были? Какие мы на самом деле? Если мы не будем об этом думать, мы не сможем дальше жить. Ключ от двери в будущее всегда – в прошлом.

«У деда был дом, это называлось «дача». Дед был гостеприимный, любил и хорошо относился к детям, все время приезжали гости, всех кормили, поили. Там были замечательные собаки, лошади, люди — зэки, — которые за всем этим ухаживали. Дед был начальником участка на канале Москва — Волга. В Яхроме. Ну, эта «дача» — это лагерь, собственно, Дмитровлаг».»

«Внуки» являются продолжением предыдущего проекта Михаила Калужского «Груз молчания», основанного на книге израильского психолога Дана Бар-Она, который интервьюировал детей нацистских преступников. На ум приходит и прошлогодний документальный фильм «Дети Гитлера», где свое мнение о своих знаменитых дедах выражают на камеру кровные потомки Гиммлера, Геринга, Ганса Франка и других фашистов. Немцы не только переосознали свою историю, им удалось «перепрограммировать» свой генетический код: спустя десятки лет они ненавидят нацизм, каждый из потомков нацистов чувствует свою личную ответственность за их преступления, каждый стремится искупить вину перед человечеством. Внуки нацистов пишут книги раскаяния и читают их вслух, ездят на встречи с евреями, потомками выживших после Холокоста, а некоторые от боли и стыда ушли в добровольное затворничество и даже прошли стерилизацию, чтобы больше не рожать детей.

А что же НАШИ «внуки»? Многие из них «и ныне там», — пошли во власть и уверенно продолжили бы дела отцов и сейчас, только дай приказ. Правда, таких героев нет в спектакле, для него намеренно выбраны монологи людей, наиболее оппозиционно настроенных к СССР. Они с одной стороны всю жизнь прожили в доме с окнами на Кремль, а с другой — задумываются о необходимости Нюрнбергского процесса над советской властью. Но и в их голосах нет раскаяния, и, хотя они склонны видеть ошибки в действиях своих родных, они остаются причудливыми родственниками, а не преступниками. Внуки не способны их судить.

«Как относиться к этому, тоже неясно. Гордиться этим? Вот хрен знает. Будешь ли ты гордиться тем, что твои родственники кого-то расстреливали? А с другой стороны — ты думаешь: ну, блин, они так или иначе страну какую-то сделали. Кривенькую, косенькую, но у них были какие-то мечты, они были готовы умереть, они были готовы своих детей сдать».

Монологи нераскаявшихся внуков — не исторически важные факты, а сумбурные мысли людей, которые не ощущают на себе бремени ответственности. Их детские воспоминания заканчиваются рассказами о том, как они узнали правду – в основном от родителей, в основном мимоходом. Их родители замалчивали правду, либо не могли подобрать нужные слова и интонации. А теперь они сами не понимают, как рассказать своему ребенку о том, что их прадед или прапрадед – палач.
Мы не немцы, мы другие. Наша национальная черта, генетический дефект — прощать давние преступления, оправдывать их давностью лет, отпускать виновных. Мы профукали наш Нюрнбергский процесс в начале 90-х и теперь расхлебываем последствия – с нами не случилось покаяния. Мы простили грехи своих дедов и стало быть, простили себе. Из всех «внуков» сознательно одна только дочь Ягоды отказалась реабилитировать своего отца, зная о тех преступлениях, которые он совершал.

«Когда отец называл меня в честь двоюродного деда, он не знал, что двоюродный дед был членом тройки и подписывал смертные приговоры. Откуда он мог это тогда знать?»

Из круга не выйдешь, не дослушав до конца. Тебя не заставляют говорить, но понуждают «отматывать назад» и думать. Психотерапевтический сеанс именно так работает: мы обязаны вернуться и пройти этот путь снова, вычисляя ошибки, принимая их на себя, даже если лично ваши дедушки никого не расстреляли. Если мы не вернемся и не раскаемся, как это сделали немцы, наша болезнь будет прогрессировать.

Билеты на спектакль не продаются, — из-за ограниченной вместительности зрительного зала необходимо зарегистрироваться, используя форму по ссылке. После показа вы можете внести пожертвование, размер которого полностью остается на ваше усмотрение.

«Большинство зрителей молчат»

Алексей Крижевский, газета.ru, 23 января 2013 года

Создатели премьерного спектакля «Второй акт. Внуки» — о разговорах с потомками работников НКВД, чувстве вины и люстрации в современной России

В среду, 23 января, в Центре-музее Сахарова — премьера спектакля «Второй акт. Внуки», документальной постановки о потомках сотрудников сталинского НКВД и их отношении к памяти предков.

«Второй акт. Внуки» готовился к выходу несколько лет, которые авторы проекта Александра Поливанова и Михаил Калужский потратили на то, чтобы взять много часов интервью у детей, внуков и правнуков сотрудников НКВД. Теперь они представили получившийся материал в виде интерактивного спектакля: при входе каждый — и актер, и зритель — получает номерок, как в электронной очереди, и, когда на экране загорается его номер, получает возможность рассказать историю о своих предках или промолчать. Название спектакля невольно указывает на преемственность по отношению к другой постановке, играющейся в этих стенах, — «Грузе Молчания» по книге Дана Бар-Она, израильского психолога, написавшего о своих беседах с детьми нацистских палачей. Поливанова и Калужский рассказали «Газете.Ru», в чем разница между эмоциональным опытом детей гитлеровских и сталинских «силовиков» и как «символические войны» лишают общество возможности критически оценить прошлое.

— «Внуки» — это второй акт «Груза молчания»?

Михаил Калужский: Нынешний спектакль с «Грузом молчания» связан, скорее, психологически. Когда мы называем проект «Второй акт», то не имеем в виду, что это второй акт «Груза молчания». Внуки — еще одно поколение, которое выходит в этом акте и начинает говорить.

Александра Поливанова: Мы имели в виду, что это действительно второй акт предыдущей истории, продолжение, но тот акт еще не закончен. У нас спектакль строится таким образом: есть первая часть, в которой актеры говорят выученные реплики, а есть часть вторая, когда могут говорить зрители — и это важнее. Ведь то, что говорят актеры, — это, конечно, очень важно, но это такая затравка, но главное — чтобы началась некая общественная рефлексия.

М. К.: В случае с «Внуками» зрительское высказывание — это возможность. В «Грузе молчания» было жестко: мы закончили спектакль, теперь давайте поговорим об этом. Здесь же это не отделено механически, структурно, эстетически от основного действия, это возможность, которую люди, сидящие в зале, используют или нет.

А. П.: Да. Можно сказать, что это возможность, но, с другой стороны, есть и в нашем спектакле второй акт, довольно протяженный по времени, как раз когда завязывается дискуссия в среде зрителей. Хорошо, если люди осмелились что-то сказать в таких непростых условиях — когда загорается твой номер и тебя побуждают что-то говорить. Но разговоры после спектакля — по дороге к метро, дома, вечером, рефлексия в блогах — для нас именно это является «продолжением», вторым актом.

— Или даже принуждаете их к разговору?

А. П.: Нет, не принуждаем — скорее, создаем ситуацию, когда от зрителя ждут, что он выскажется, когда загорится его номер. С другой стороны, номера никому не известны, так что если загорелся твой номер, а ты решил промолчать, то никто этого не узнает. Большинство зрителей не говорят, молчат.

— Вы работали с респондентами разных возрастов — дети, внуки, правнуки. Их отношение к своим предкам-энкавэдэшникам как-то дифференцируется по возрасту?

А. П.: Мы заведомо сузили диапазон респондентов: они все были так или иначе либеральных и гуманистических убеждений, осуждают те идеи, которые руководили их предками. Мы с этой установкой мы к ним приходили, а вот дальше начинались интересные частности.

М. К.: Из этих частностей можно было бы выстроить интересную общую картину, но это было бы… некое авторское насилие. И мы этого делать не стали.

А. П.: Те, кто застал своих предков, говорят о них более тепло и мягче, чем те, кто не застал. Понятно, что если помнишь своего деда, то воспринимаешь его «как есть». Одна из наших респонденток, например, была крайне сурова — она себе еще в 50-е годы на все вопросы ответила: отказалась реабилитировать своего отца-чекиста, хотя он был расстрелян точно так же, как и жертвы его ведомства. У другой нашей респондентки была такая ситуация — у нее прадед-палач и довольно противоречивый по своей натуре и деятельности отец. И если к прадеду она относилась вполне однозначно, то при обсуждении отца выявлялось множество оговорок. Обсуждать отца ей, понятно, было гораздо сложнее.

— А другие ваши герои-либералы — они в основном оправдывают своих предков или осуждают?

А. П.: У нас не было задачи сделать спектакль, отвечающий на этот вопрос. Скорее, у нас была задача этот вопрос поставить — с тем чтобы зритель отвечал на него сам.

М. К.: Это спектакль в том числе о том, как сложно стыкуются семья и история и как сложно на самом деле смотреть на историю через призму семьи и наоборот. Любопытная деталь: многие из наших респондентов много говорили о взаимоотношениях со своими детьми — хотя мы их об этом не просили! В первую очередь это происходило потому, что, когда у тебя есть такой «предок государственного значения», тебе нужно выбрать способ рассказа об этом предке своим потомкам. И это чудовищная драма и ужасная проблема, которая очень точно воспроизводит то, что происходит со страной: поиск адекватного инструментария для такого разговора. Как говорит одна наша респондентка: «как будто надо раскрасить картинку, а карандашей всего два».

А. П.: В России вообще «драма умалчивания»: проблема разговора как о репрессированных, так и о репрессировавших родственниках является одной из самых болезненных. Очень мало кто знает свою генеалогию до 1917 года.

М. К.: Ситуация амнезии и молчания касается не только истории, но и современности: мы не замечаем инвалида или эмигранта — ведь, если пытаться сохранить эмоциональный комфорт, его безопаснее не замечать, подталкивает его не замечать. Ровно та же амнезия распространяется на прошлое: как мы не замечаем инвалида, так мы постараемся и не заметить какие-то стыдные действия своей страны, своего государства, общности, с которой ты себя в той или иной мере идентифицируешь.

— Понятно, что такая тема требует принципиально иного подхода к работе с актерами, чем «разбор по Станиславскому». Каких актеров вы искали и как с ними работали?

М. К.: Мы искали актеров взрослых и рефлексирующих — для которых важна была бы не «работа над характером», а некая внутренняя работа по присвоению частной истории и истории страны. Среди наших актеров как профессионалы, так и непрофессионалы, к театру не имеющие отношения. Одно у них точно было общее: у каждого из них был некий жизненный опыт, давший нам возможность доверить им большую свободу в интерпретации того текста, который им достался.

А. П.: Интересно, что одни из них изучали записи, в которых мы беседовали с прототипами, а другие — наоборот, на основе текста выстраивали некий свой цельный мир, новых персонажей, часто не очень похожих на прототипа.

У нас с самого начала была вот эта рамка — круг, в котором сидят люди с номерками и высказываются, когда загорается их номер. Некоторые актеры поначалу протестовали против него, говоря о разности атмосферы театральной игры и живого общения, в которое постепенно должен переходить спектакль. Однако потом это противоречие было преодолено в работе.

М. К.: Мы не можем говорить о себе как о режиссерах — это все-таки коллективная работа. И особенно интересно то, что актеры и зрители с каждым новым спектаклем нащупывают новые модели взаимодействия между собой.

— В «Грузе молчания» Дан Бар-Он разговаривал с детьми нацистских преступников, и многие из них находили частные обоснования для хороших слов о предках и даже отказывались их осуждать. Вам не кажется, что вы своей выборкой — только либералы, осуждающие идеи предков, — заранее исключили такую возможность?

М. К.: Приводить оправдательные монологи просто скучно. Говорить с Вячеславом, например, Никоновым про его дедушку Молотова? Ну у него в мемуарах написано же все: дед был прав, молодец, все делал правильно.

А. П.: Собеседники Дана Бар-Она жили в немецком обществе, денацифицированном, осудившем нацизм и их предков. И, исходя из уже признанной вины предка, дети нацистов могли — в тиши кабинетов, в частной беседе — искать какие-то слова оправдания для своих предков-нацистов. Наши же собеседники находятся в принципиально иной ситуации: общество никак не осудило сталинизм и преступления НКВД, и оно не ждет от детей палачей вообще ничего — ни оправдания, ни осуждения — и с большой готовностью примет от них восхваление их предков. Признание этой вины — добровольное дело каждого из наших респондентов. И у каждого из них была абсолютная свобода — они могли начать оправдывать своих предков.

М. К.: К тому же Дан Бар-Он работал в мире устоявшихся консенсусов: он представитель еврейского народа, они потомки нацистских преступников, в том числе убивавших евреев. Их предки были на диаметрально противоположных сторонах баррикад. В нашем же случае дистанция между нами и нашими собеседниками была минимальной или вовсе ничтожной — точно такие же деды могли быть и у нас с вами.

А. П.: При этом в разбираемых нами историях очень часто все было вовсе не настолько поделено на черное и белое, как в случае с нацистскими преступниками и их жертвами. Очень многие из этих самых дедов были одновременно — из-за разного рода шантажа, отсутствия выбора — и палачами, и жертвами. Практически каждый наш респондент рассказывал: у деда всегда был чемоданчик, чтобы сбежать через окно, когда придут колотить в дверь. Или: дед всегда поднимался на лифте на этаж выше, чтобы посмотреть, не караулят ли у квартиры. И поэтому во многом наш спектакль о том, как борьба вот этих людей за чистоту, за так называемую социальную справедливость приводила к печальным последствиям.

— Хорошо, приведу вам аргументы противоположной стороны: вам не кажется, что ваш вдумчивый спектакль выглядит довольно травоядно в ситуации, когда в стране не было трибунала по преступлениям сталинизма? Что настоящий публицистический театр должен готовить почву и умы зрителей для такого трибунала?

М. К.: Символические действия — занести Сталина в Мавзолей, вынести из Мавзолея — и страсть к сильным жестам и красивым позам уводит от конкретных частных случаев и вопросов о личной ответственности в каждом из них.

Вы знаете, мне доводилось встречать такие предложения по увековечению памяти реабилитированных, как установка памятников всем незаконно репрессированным. Настоящая символическая война: тоталитарный и абсолютно не предполагающий никакой интерактивности акт установки каждого из этих памятников будет не более чем эпизодом войны символов. А такие символические войны лишают общество энергии к рассмотрению таких вопросов — ведь все уходит в жест!

Люстрация нашему обществу была необходима и остается необходима. Но лишь тогда, когда она будет подкреплена десятками тысяч голосов, за которыми стоят конкретные прожитые судьбы; внутренняя работа, а не общественный групповой аффект.

А. П.: Мы всем нашим респондентам задаем вопрос: считаете ли вы нужным, чтобы по преступлениям Сталина состоялся трибунал? И почти все говорят: да. Многие уточняют, что все равно будут любить своих предков, но при этом отвечают на наш вопрос положительно. Но закон вообще — это юридический вывод, закрепляющий вывод нравственный, юридическое последствие взаимоотношений общества и человека. Мы же не работаем с юридической оценкой, а обращаемся к оценке нравственной, которая может вырабатываться только частно, индивидуально. И только от них зависит, появится ли в нашем обществе запрос на такой трибунал.

Внук за деда отвечает?

Говорящие головы, 28 декабря 2012

Как примириться с тем, что твой дед или даже отец несет прямую ответственность за преступления советского государства? – этим вопросом задались Михаил Калужский и Александра Поливанова, авторы документального театрального проекта «Второй акт. Внуки», осуществленного в Сахаровском центре при поддержке Гёте-Института и CultureScapes. В основе спектакля – десять интервью с внуками, а иногда детьми или правнуками людей, которые, в случае нюрнбергского процесса над советским режимом, были бы с большой вероятностью признаны виновными. Из их историй, разных, но в чем-то схожих, и сложился проект.

Решение спектакля, в частности отсутствие завершающей дискуссии с залом (которая была обязательной частью «первого акта» проекта – пьесы «Груз молчания», основанной на интервью с детьми нацистских преступников), вызвало неоднозначную реакцию зрителей. Почему не дали слова зрительному залу? Почему на сцене не прозвучал голос жертв советского режима? Не превратился ли спектакль-исследование в косвенное оправдание людоедской системы? Эти и другие вопросы директор Сахаровского центра Сергей Лукашевский задал исполнителю одной из ролей в спектакле Ивану Тимофееву.

Наци и дети

Дмитрий Виноградов, РИА Новости, 6 декабря 2012 года

Дети не должны нести вину за преступления родителей. Но если они сознательно идут их путем и повторяют их ошибки, то происходит нечто мистическое и возникает что-то вроде проклятия рода. К таким непростым выводам пришли участники дискуссии после просмотра фильма «Дочь за отца» в рамках проекта «Открытый показ» Центра документального кино DOC.

В гостях у нациста

Женщина с несчастным лицом и мешками под глазами бродит по запущенному саду, заходит в полуразрушенный дом. Здесь когда-то жили ее родители – комендант концлагеря в Плашуве Амон Гет и его жена Рут. Их дочь Моника прожила в уверенности, что ее отец геройски погиб на фронте. Ведь Моника родилась в 1945 году – как раз между теми двумя моментами, когда Амон Гет уже был арестован самими же нацистами за воровство имущества евреев (по нацистским законам оно должно было принадлежать Рейху) и повешен поляками за свои военные преступления. В 80-ых годах страшная правда об отце стала известна. Теперь Моника пытается разобраться – каким же человеком был ее отец и есть ли какая-то вина лично на ней за то, что сделал Амон Гет.

Всемирную известность личность этого, в общем-то, обычного нациста получила после выхода фильма Стивена Спилберга «Список Шиндлера». Действие фильма частично и происходит в концлагере Плашуве. После выхода фильма Моника нашла Хелену Йонас, бывшую прислугу в доме своих родителей – еврейской девочкой Хелена попала в концлагерь, но, «к счастью», Амон Гет забрал ее в свой роскошный дом в качестве прислуги. Воспоминания и разговоры двух немолодых женщин и легли в основу фильма «Дочь за отца» режиссера Джеймса Молла (2008)

По свидетельству Хелены, в жизни Амон Гет тоже оказался вовсе не утонченным немецким интеллектуалом, а настоящей нацистской зверюгой. Он переименовывает Хелену в Сюзанну, «потому что одна служанка Хелена у меня уже есть», жестоко бьет ее за плохо выглаженные рубашки, натравливает собаку на заключенных, и лично расстреливает ее друга-заключенного Адама за участие в подпольном кружке. Ранее именно Адам похоронил мать Хелены, умершую там же, в концлагере, так что теперь Хелена даже не знает место ее могилы.

«Амон любил свою работу, он был чудовищем», — свидетельствует бывшая прислуга. Комендант лагеря даже надевал специальную шляпу из своей коллекции, когда шел убивать. По подсчетам историков, Амон Гет лично застрелил около 500 заключенных концлагеря.

Моника рыдает, слыша эти страшные обвинения. Она говорит, что не чувствует своей вины за преступления отца, но на самом деле сильно переживает из-за сознания того, чьи гены носит.

Жена палача

В фильме чуть слабее, чем стоило бы, проработана тема матери Моники и жены Амона Гета – черноволосой горбоносой красавицы Рут. Она вела жизнь добропорядочной немецкой домохозяйки, и в работе Амона участие, конечно, не принимала. Но из фильма остается не очень понятным, как она относилась к своему страшному мужу и его работе. А ведь по сути Рут – представитель большинства, безмолвно взирающего на преступления тоталитарного режима, при котором ему приходится жить.

Материальным положением, которое могло обеспечить высокопоставленное положение мужа, Рут, по крайней мере, наслаждалась. «Здесь все так, как она хотела. На этом фортепиано играли ей музыку, — рассказывает Моника, гуляя по коттеджу, где жила ее семья. – Про евреев она рассказывала, что действительно пришлось убить несколько человек в санитарных целях: они не хотели мыться».

«Она все прекрасно знала, — жестко возражает ей Хелена. – Она слышала выстрелы, которые постоянно звучали совсем неподалеку». А в страшном фотоальбоме, который сохранился с тех времен, мелькает снимок: Рут улыбается на фоне колючей проволоки и бараков.

Впрочем, жена нациста не была лишена сочувствия к обреченным на смерть: по рассказам Хелены, однажды Рут призналась, что хотела бы им помочь, но не может. В фильме об этом не говорится, но известно, что в 80-ых Рут покончила с собой после одного из интервью, где рассказывала о своем муже.

Воспоминания любимого дедушки

За вторую половину 20-го века немецкое общество проделало гигантскую работу по переосмыслению того, что это их отцы и деды напали на весь мир и уничтожали мирных жителей и военнопленных. «У нас такая работа просто и не началась, — сокрушается известный социолог Борис Дубин. – Эта гигантская работа, она должна идти все время… Чтобы прошлое становилось прошлым, но при этом не забывалось».

По мнению историка и преподавателя МГУ Ирины Карацубы, кстати, внучки полковника КГБ, дискуссии и, возможно, некий общественный консенсус по поводу собственного тоталитарного прошлого необходимы. Хотя бы для того, чтобы военные преступления не повторялись в будущем – а пока мы обречены на рецидивы «ресталинизации». «История ничему не учит, она не учитель, она надзиратель, которая строго наказывает за невыученные уроки, — несколько переиначив, напомнила Карацуба известную максиму историка Василия Ключевского. — А пока что я, мягко говоря, замучалась, что ко мне из года в год подходят студенты: «вот вы плохо говорите о Сталине, а моя бабушка говорит, что это были лучшие годы ее жизни».

Впрочем, свидетельствует Кристиан Эш из газеты Berliner Zeitung, нельзя сказать, что обсуждение этих тем в немецком обществе проходило безболезненно – немцы тоже люди, и им тоже не хочется чувствовать себя виноватыми.

В Западной Германии и в ГДР способы отрицания вины были разными, вспоминает немецкий журналист. В ФРГ признавали, что «да, нацизм – это были мы», но отрицали сам факт Холокоста. В ГДР признавали факт существования концлагерей, да вот только устроили их «не мы». «Мы – социалистическое государство рабочих, а фашисты-капиталисты – это там, на Западе», — передает Кристиан логику восточногерманского официоза.

Кроме того, дискуссии в основном были в обществе, в прессе. А вот в семейном кругу, где можно было бы расспросить любимого дедушку, каково это – убивать людей – обсуждений было гораздо меньше, свидетельствует Кристиан. Его дед был простым солдатом Верхмахта, но подробностей его службы Эш расспросить не успел – дед давно умер.

Эхо войны

В России же роль терапевта берут на себя сами граждане, как это часто и бывает в нашем обществе в тех областях, где государство неактивно или неэффективно. Известный теоретик медиа, руководитель инновационного центра «Новые Медиатехнологии» Василий Гатов – внук генерала НКВД, начальника  НКВД на Сахалине – еще в начале 90-ых «расследовал» жизнедеятельность своего деда.

«Он был крестьянским мальчиком, который увидел для себя какие-то перспективы и пошел по этому пути. Судить его из своего времени мне трудно», — признается Гатов. Близкие, считает он, не несут вины за поступки родственников. «Преступления – это акт личной воли», — считает он. Другое дело, когда дети идут по стопам своих родителей. «Я скажу нечто мистическое, но в таком случае возникает что-то вроде проклятия», — сказал Василий Гатов.

Возможно, это как раз что-то вроде «проклятия ресталинизации», о которой говорила Ирина Карацуба.

Михаил Калужский из Сахаровского центра и Александра Поливанова из «Мемориала» показали фрагмент своего спектакля «Второй акт. Внуки». Актеры цитируют реальные монологи детей, внуков и правнуков тех, кто осуществлял сталинские репрессии. Специально для спектакля эти монологи были записаны авторами «Второго акта. Внуков».

Говорят разное. «Они расстреливали не для удовольствия», — оправдывает красивая интеллигентная девушка своего деда, некоего известного функционера. «Я должен исправить ошибки деда. Ведь он говорил, что на месте Сталина поступал бы так же», — считает молодой очкарик.

«Спектакль получился не про вину этих поколений, а про их травму, про их трагедию», — говорит Михаил Калужский. Но самое удивительное открытие, которое сделали авторы спектакля, работая над ним – что они были первыми, кто пришел с расспросами к этой молодежи, «а ведь это внуки довольно известных людей».

Нежелание российского общества обсуждать свое прошлое – и, возможно, вынести по его поводу какое-то решение – связано, по предположению Калужского, еще и с тем, что Гражданская война, репрессии и тоталитарный режим продолжались в России гораздо дольше, чем в Германии, и история их сложнее. «У нас те, кто были палачами, сами могли в одну ночь стали жертвами», — напоминает он.

Михаил Калужский подвел и красивый итог всему обсуждению: «Самое счастливое время (в жизни общества, — РИА Новости), это когда ты не боишься говорить, что ты представитель какого-то народа или внук генерала НКВД. Потому что в обществе нет представления о коллективной ответственности. Ты внук генерала НКВД – и что? А ничего. Ты отвечаешь только за то, что сделал ты».

Die Enkelkinder der Stalin-Ära auf der Bühne

Schweizer Radio und Fernsehen, 30 November 2012

Die Regisseure Mikhail Kaluzhsky und Aleksandra Polivanova aus Moskau haben mit den Nachkommen von Akteueren der Stalin-Ära über den familiären Umgang mit der Geschichte gesprochen. In ihrem Stück «Enkelkinder» haben sie das grosse russische Trauma aufgearbeitet.

«Enkelkinder» ist im Rahmen des Festivals Culturescapes zu Gast in der Kaserne in Basel.

Кто я? Что я? Где я?

Мария Шубина, Радио Свобода, 28 ноября 2012 года

29 и 30 ноября в Швейцарии, а потом весь декабрь в Сахаровском центре в Москве показывают новый спектакль Михаила Калужского и Александры Поливановой «Второй акт. Внуки». Он для тех, кто помнит, что среди наших дедов были и репрессированные, и те, кто их посадил. Еще больше для тех, кто не хочет вспоминать.Пока спектакль не начался, мне казалось данью вежливости, что места в зале на 35 зрителей пронумерованы и выдается билет, как в театре с бельэтажем и ярусом. Следующие полтора часа моей жизни прошли вокруг числа 34, которое было написано у меня на билете. Хотя казалось бы, ничего нового — театр, в котором зрителей сажают рядом с актерами, хорошо знаком. Актеры вроде бы не играют, а просто истории рассказывают — тоже известный прием. И о чем Михаил Калужский с Александрой Поливановой сделали свой спектакль, я знаю давно — несколько месяцев они собирали воспоминания внуков советской номенклатуры первой половины XX века. Чекистов, партийцев, сталинских соколов. И сделали «Второй акт. Внуки» из десятка интервью, в которых люди разных возрастов, живущие сегодня, в путинском XXI веке, пытаются разобраться в своих отношениях с тем временем. Разобраться с чувством вины, с детскими воспоминаниями о дедушке, угощавшем конфетами, а потом уходившем на работу заседать в Тройке.

А у меня ничего такого не было. Мои прабабушка с прадедом были замечательными людьми. Он строил мосты и дороги, она открыла первую музыкальную школу для одаренных детей рабочих. Они развелись, и она вышла замуж за не менее прекрасного человека, который писал учебники по радиоэлектронике. Такие нужные и успешные, что нашу дачу на гонорары построили. И как-то их не заметили, как-то они избежали. Разве что школу у прабабушки отняли, и она стала там просто учителем. Но это же не сравнить.

Это мои мысли в первые 10 минут спектакля. Пока чужие истории рассказываются вслух, ты думаешь: «а мне нечего рассказывать. Да бросьте — я не заговорю. Не вздумайте». И с ужасом ждешь, вдруг на экране загорится 34 (начинают говорить, когда загорается номер стула).

И вот идет время, и актеры рассказывают друг другу о заданных и не заданных близким родственникам вопросах, об устройстве жизни, и о том, как и когда поняли, что…

А я к этому моменту уже вспомнила про деда по другой линии, мрачного и скаредного человека, про которого я как-то из воздуха знаю, что он служил в ВОХРе. И еще думаю про свои вопросы, несправедливые, злые, тоже никогда не произнесенные вслух — а как же так получилось, что тех, хороших, пронесло, что почти не задело? Что-то они для этого сделали? Или просто пуля пролетела мимо?

И вот, к тому моменту, когда полтора часа подходят к концу, я уже настолько тоже со всеми, кто рассказывал чужие истории, «поговорила», что с нетерпением жду, когда же, когда загорится «34», – я готова сказать, я тоже хочу наконец-то вслух, потому что мы ничего до конца не понимаем, мы замалчиваем, мы не разбираемся, а из-за этого живем так, как живем, и давайте же разомкнем…

Он загорается, этот 34 номер, я, конечно, молчу, но внутри себя продолжаю и продолжаю этот разговор.

Михаил Калужский

Михаил Калужский

«Груз молчания» – предыдущий спектакль Михаила Калужского, был сделан из трех  историй из книги израильского психолога Дана Бар-Она, которая была издана в 1989 году. В его исследовании немцы рассказывают о своих отцах – нацистских преступниках. И так же, как и во «Внуках» нет никаких подробностей кровавой бойни, ужаса и ада тех времен. Это не про то время, это про взаимоотношения живущих сейчас с ужасным прошлым. Почти все в конце говорят о том, как нужен Нюренбергский процесс, – и я с этим согласна, конечно. Но в каком-то смысле это перекладывание ответственности, нашей, личной. Конечно, важно для всей страны вслух сказать, наконец: Сталин — кровавый палач, это доказал суд. Но еще нам, конечно же, очень хорошо бы разобраться с собой, каждому — и спектакль «Второй акт. Внуки» толкает к этому, нервно и интенсивно.

За неделю до «Внуков» я была на немецком спектакле «Завещание». Артисты театра She She Pop пригласили на сцену своих отцов — и, разыгрывая спектакль по мотивам «Короля Лира», выясняли со своими пожилыми отцами отношения: наследство, ревность к братьям и сестрам, детские обиды, полное непонимание, ужас от ожидающих, вполне  возможно, в будущем пролежней и горшков. Это был очень сильный и пронзительный спектакль. Его сделали люди из страны, выяснившей свои отношения с историей — и поэтому, имеющей право и возможность, перейти к частностям. И уже после «Внуков» я думала — а можем ли мы нормально выяснять вот это все, кто кому должен чувства, время, уважение и деньги, не выяснив более важного, не разобравшись с другими бедами и другим чувством вины.

Und Großvater war Henker

Julia Smirnova, Die Welt, 24 November 2012

Ein Dokumentar-Theaterstück in Moskau über das ewige Trauma des Stalin-Terrors

In einem Saal des Moskauer Sacharow-Zentrums stehen Stühle im Kreis wie bei einer Diskussion. Dutzende Zuschauer nehmen ihre zufällig verteilten Plätze. Auf den Tickets, die sie bekommen steht «Sprechen Sie, wenn Ihre Nummer leuchtet». Dann erscheinen auf zwei Bildschirmen die Nummern, und neun Schauspieler, die bis vor kurzem von den Zuschauern nicht zu unterscheiden waren, beginnen einer nach dem anderen ihre Monologe. «Mein Großvater hatte ein Haus, man nannte es Datscha. Mein Großvater war sehr gastfreundlich, er liebte Kinder. Immer waren Gäste da. Auf der Datscha gab es wundervolle Pferde und Hunde. Dort gab es auch wundervolle Menschen, die Häftlinge, die alles pflegten. Mein Großvater leitete den Bau einer Strecke des Kanals zwischen der Moskwa und der Wolga. Diese «Datscha» war eigentlich ein Arbeitslager».

Das Dokumentarstück «Enkelkinder» ist aus den Interviews mit den Nachfahren der Funktionäre der Stalin-Zeit entstanden. Ihre Väter und Großväter waren Revolutionäre, Geheimdienstler, Zensoren, leiteten Arbeitslager des Gulags oder arbeiteten für die sowjetische Regierung. Die Namen werden nicht genannt, doch in einigen Geschichten erkennt man etwa den Diplomaten Maxim Litwinow oder den Ermittler des Falls von Raoul Wallenberg, Daniil Kopeljanski. Sie alle bauten am sowjetischen System, das Millionen Menschen das Leben kostete.

In den Erinnerungen und Reflexionen ihrer Enkelkinder ist die Familiengeschichte mit der Geschichte des Landes verflochten. Sie erinnern sich einerseits an die liebevollen Eltern, an die Schokolade in der oberen Schublade des Schreibtisches, der dem Opa gehörte, oder an die Kindheit im berühmten «Haus am Kai», dem Haus für die Parteifunktionäre, das dem Kreml gegenüber liegt. Gleichzeitig wissen sie, was ihre Großväter getan haben. Einige lasen es später in Büchern und erschraken sich: «Mein Großvater war Henker», in anderen Familien war das Wort «Tschekist» – Geheimdienstler – schon immer heilig. In vielen Fällen sind ehemalige Schergen später selbst zu Opfern geworden.

Oft widersprechen die Enkel in Monologen sich selbst und suchen nach Worten. Diese Sprache fehlt ihnen, wie die Aufarbeitung der sowjetischen Geschichte der modernen russischen Gesellschaft fehlt. «Vielleicht wird es durch die Erziehung vererbt – kein Zwang, sich selbst Fragen zu stellen», sagte eine Protagonistin. Die Verbrechen des Staates wurden in Russland nicht aufgeklärt, die Archive von KGB blieben geschlossen. Das System von Wladimir Putin erbte viele Züge der sowjetischen Vergangenheit – die Allmächtigkeit des Staates und die Rechtlosigkeit einer Privatperson oder das Misstrauen und die Suche nach äußeren Feinden und Verrätern.

Die Enkel fragen sich selbst nach der Schuld und Verantwortung und suchen in ihren Monologen nach der Antwort. Manchmal kommt es jemandem entlastend vor, die Schuld der «Macht» oder dem «System» zu geben. Im nächsten Moment spricht man darüber, dass auch der Vater oder Großvater persönlich daran teilnahm. Hat er die Grausamkeiten wahrgenommen oder glaubte er aufrichtig daran, Todesurteile der Verbrecher zu unterschreiben? Wurde in der jüdischen Familie des Ermittlers Kopeljanski über Raoul Wallenberg gesprochen, fragt sich etwa seine Enkeltochter.

Das Stück wurde von der Arbeit des israelischen Psychologen Dan Bar-On inspiriert. In den Achtzigerjahren sprach er mit den Kindern von Nazi-Tätern und veröffentlichte die Interviews im Buch «Die Last des Schweigens». Der Moskauer Regisseur Michail Kaluschski inszenierte es als Theaterstück. «Fast alle Diskussionen im Anschluss an die Aufführung endeten mit der Frage, wann wir über die Täter aus der Sowjet-Zeit sprechen werden», erzählt Kaluschski. Seine Co-Autorin Alexandra Poliwanowa hatte die gleiche Idee vor drei Jahren. Zusammen fanden sie die Gesprächspartner und machten aus den Interviews ein Dokumentar-Theaterstück.

Noch während der Arbeit am Stück «Die Last des Schweigens» ist Kaluschski klar geworden: die scheinbaren Parallelen zwischen der deutschen und der russischen Geschichte sind jedoch falsch. «In Deutschland dauerte der Terror von 1933 bis 1945. Bei uns seit 1917 und bis heute», sagt er. «Die Uraufführung unseres Stücks fand ausgerechnet an dem Tag statt, an dem man an die Wand der Gesellschaft «Memorial» die Worte «Ausländischer Agent» schmierte». Gerade trat in Russland ein neues NGO-Gesetz in Kraft. Ab jetzt müssen alle Nichtregierungsorganisationen, die Finanzierung aus dem Ausland bekommen, sich als «ausländische Agenten» registrieren lassen. Ausgerechnet in «Memorial» liegen Tausende Dossiers von Menschen, die wegen angeblicher Spionage zum Tode verurteilt wurde, fügt Alexandra Poliwanowa hinzu.

Doch die Autoren warnen gleichzeitig vor Analogieschlüssen. Heute sei nicht das Jahr 1937, das zu sagen wäre eine Respektlosigkeit den Opfern des Jahres 1937 gegenüber. «Doch die Gegenwart sieht so aus, auch weil es das Jahr 1937 gab», sagt Kaluschski. «Enkelkinder» sei politisches Theater, nicht nur über die Geschichte, sondern auch über die Gegenwart.

Aufführungen in Basel am 29. und 30. 11.

Палач в дедушкиных тапочках. Спектакль «Второй акт. Внуки»

Гражданское телевидение, 23 ноября 2012

В основу документального проекта Михаила Калужского и Александры Поливановой «Второй акт. Внуки» легли десять рассказов детей и внуков тех людей, которые принимали непосредственное участие в работе репрессивной машины советского государства. Их размышления о конфликте поколений, комплексе вины и чувстве ответственности за преступления родных.

Советские репрессии. Часто ли мы затрагиваем эту тему в нашей повседневной жизни? Не стала ли она просто ещё одной, пускай и страшнейшей, страницей в нашей недавней истории?

У нас не принято обращаться к коллективным воспоминаниям. Многие важные вопросы быстро становятся табу. Но если мы не выносим уроки из прошлого, можем ли мы быть уверены в том, что всё не повторится снова?

Что же сейчас представляет собой историческая память в нашей стране? Одни пытаются напомнить обществу о жертвах репрессий, другие оскверняют эту память, третьих это вообще не интересует.

Можно ли посмотреть на эту проблему по другому? Глазами тех, для кого это стало частью семейной истории.

Спектакль о детях «сталинских» функционеров покажут в Москве

Анна Банасюкевич, РИА Новости, 21 ноября 2012 года

Спектакль «Второй акт. Внуки» покажут в Сахаровском центре в среду, сообщили в пресс-службе центра.Спектакль — проект Сахаровского центра, созданный при поддержке Гете-института и Базельского фестиваля CULTURESCAPES. Впервые эта идея была представлена в 2010 году на документальном вторнике театра.Doc.

Фото — Ира Полярная

Герои спектакля — дети, внуки и правнуки тех, кто имел непосредственное отношение к репрессивной советской системе, к сталинскому режиму, к карающим органам. Спектакль документальный, в его основе — десять интервью с потомками тех, кто служил в НКВД, кто работал во властных органах, кто осуществлял цензуру. Идея спектакля была навеяна резонансом после спектакля с похожей тематикой — в прошлом сезоне Михаил Калужский (режиссер, журналист, куратор театральной программы Сахаровского центра, куратор документальных программ театра им. Йозефа Бойса) поставил «Груз молчания» — о детях нацистов.

«Есть очевидная преемственность этого проекта по отношению к моему предыдущему спектаклю «Груз молчания», основанному на книге израильского психолога Дана Бар-Она, который брал интервью у детей нацистов. Во многом, идея спектакля инспирирована обсуждениями, которые мы проводили после «Груза». Зрители говорили нам: это важная тема, но она в той или иной мере уже отрефлексирована мировой культурой, а наша история нет», — сказал РИА Новости Калужский.

Фото — Ира Полярная

В новом проекте к Калужскому присоединилась сотрудница общества «Мемориал» Александра Поливанова: вместе они проделали всю работу по поиску героев, по сбору материалов, по созданию пьесы. Среди прототипов персонажей пьесы, по словам Калужского, есть и известные люди, но в спектакле сохранена анонимность. Респонденты проекта — разного возраста, разной судьбы, но в чем-то их истории схожи — семейное наследство, прошлое ставит перед ними определенные вопросы.

«Возраст респондентов очень разный. Самым младшим — 30-40, а самым старшим сильно за 70. При выборе респондентов мы соблюдали важный принцип — нам не хотелось, чтобы это были люди, у которых нет никаких переживаний, кто считает, что дедушка был во всем прав. Интересно работать, когда есть драма, когда есть повод для рефлексии, когда человек соотносит частную историю, историю своей семьи с историей страны», — сказал Калужский. По его словам, для героев спектакля дилемма между любовью к предкам, к семье и осознанием их деяний — это сложный комплекс проблем, на которые влияют индивидуальные нюансы каждой истории.

«У тех, кто застал дедушку, — больше семейного тепла, ощущения родственных отношений. У тех, кто не застал, — все более рационально и жестко. Помимо проблемы моральной оценки своих предков, есть еще проблема собственной идентичности, своего места в истории. Многие из респондентов вполне отчетливо понимают, что карьера их дедушек — это их социальный лифт. Благодаря этой службе они получили хорошее образование, квартиры, в некоторых еще живут наши герои, например, в Доме на набережной», — говорит Калужский.

Фото — Ира Полярная

Спектакль Сахаровского центра сосредоточен на тексте, не позволяет отвлекающих внимание от содержания визуальных составляющих. Единственной декорацией станет кирпичная стена выставочного зала Центра. «Это набор монологов, хотя актеры вступают в некую коммуникацию друг с другом. И зрители, и актеры сидят вместе в одном кругу, они перемешаны, и не сразу поймешь, кто есть кто. В спектакль есть один ход, связанный с компьютером, который позволяет в этом постепенно разобраться. Особенность проекта еще в том, что этот спектакль можно превратить в видеоинсталляцию — мы засняли все реплики и монологи на видео. Так что, если вдруг кто-то из актеров на съемках или на гастролях, то он появится у нас на экране. Но на премьерных спектаклях все актеры будут присутствовать», — поясняет Калужский.

В спектакле заняты актеры Юлия Ауг, Женя Беркович, Анастасия Патлай, Сесиль Плеже и другие. Авторы спектакля называют свое детище «проектом», надеясь, что показами их дело не ограничится. «Мы надеемся, что наш проект будет существовать в разных формах — например, нам хочется издать книгу. Интервью мы записали большие, а спектакль длится всего полтора часа, жалко, если материал пропадет», — говорит Калужский.

«Второй акт. Внуки»: Премьера в Сахаровском центре

booknik.ru, 21 ноября 2012

В Сахаровском центре сегодня состоится премьера документального театрального проекта Михаила Калужского и Александры Поливановой «Второй акт. Внуки». Проект — попытка ответить на вопрос «Как примириться с тем, что твой дед или даже отец несет прямую ответственность за преступления советского государства?». Авторы побеседовали с десятью внуками, детьми и правнуками людей, несущих прямую ответственность за преступления советской власти. Вот что они рассказывали: «У деда был дом, это называлось «дача». Там были замечательные собаки, лошади, люди — зеки, которые за всем этим ухаживали. Дед был начальником участка на канале Москва — Волга. Ну эта «дача» — это лагерь собственно».Как они разрешают конфликт между естественной любовью и уважением к старшим и осознанием их личной причастности к бесчеловечным поступкам? Из этих разных, но в чем-то схожих историй и складывается проект. Он продолжает рефлексию, заданную спектаклем «Груз молчания» по книге израильского психолога Дана Бар-Она, который интервьюировал детей нацистских преступников. Год назад «Груз молчания» был представлен театром им. Йозефа Бойса.

Traurige Geschichten aus Russland

Badische Zeitung

Festival «Culturescapes Moskau» mit Theaterstücken vom 22. bis 30. Oktober in der Kaserne in Basel.

In diesem Jahr feiert das Festival Culturescapes sein zehnjähriges Bestehen und setzt sich thematisch mit der kulturellen Topografie Moskaus auseinander. Auch bei den Veranstaltungen in der Kaserne Basel vom 22. bis 30. Oktober steht die Weltstadt im Mittelpunkt des kulturellen Schaffens.

Am Donnerstag, 22. und Freitag, 23. November, jeweils 20 Uhr, zeigt das Dmitry Krymov Theaterlaboratorium das Stück «Tod einer Giraffe». Im Anschluss an die Aufführung am 22. November gibt es ein Publikumsgespräch. «Tod einer Giraffe» ist eine absurde und traurige Geschichte über das Ableben einer Zirkusgiraffe. Sieben Zirkusartisten halten eine Teezeremonie ab. Aber die Fantasie überschlägt sich und aus dem pfeifenden Teekessel und einem wackeligen Tischchen baut man eine Giraffe. Schon folgt die nächste Zirkusnummer: Kaum ist dem drolligen Tier der gelbe Ballonkopf aufgesetzt, muss es unter Trommelwirbel wieder sterben.

Nun treten die hinterbliebenen Giraffen eine Trauerparade mit tragikomischen Erinnerungsmonologen an. Sieben Monologe über die Einsamkeit, das Sprechen mit Lebensmitteln und die Gefährlichkeit des Tragens von Kniestrümpfen, gehalten am Grab des Giraffenmanns. Dmitry Krymovs Stück ist eine bildnerisch gestaltete Groteske, die in überwältigenden Bildern Krymovs Handschrift als bildender Künstler zeigt. Dmitry Krymovs Theaterlaboratorium «Schule der Dramatischen Kunst» gehört zu den innovativsten Theatern Moskaus. Der Maler, Bühnenbildner und Regisseur hat mit seinem Laboratorium ein Theater geschaffen, das sich als Experiment des kollektiven interdisziplinären Arbeitens mit einem markanten künstlerischen Profil international einen Namen gemacht hat.

Am Donnerstag 29. und Freitag, 30. November, jeweils 20 Uhr, zeigt das The Sakharov Centre Theatre Project das Stück Enkelkinder. Im Anschluss an die Veranstaltung am 29. November findet ein Publikumsgespräch statt. Im Stück rühren die beiden Regisseure Mikhail Kaluzhsky und Aleksandra Polivanova an ein großes russisches Trauma, an die Zeit der politischen Verfolgungen. In einer Koproduktion mit dem Sacharow-Zentrum erschließen die beiden anhand von Interviews mit Nachkommen aus Stalins Gefolgschaft die verschiedenen Pfade persönlicher Erinnerung. Mit dokumentarischen Mitteln zeichnen Kaluzhsky und Polivanova diese Wege in ihrer Inszenierung nach.

Пока есть свидетели / Монологи по кругу

Сергей Петров, Ведомости.Пятница, 16 ноября 2012 года

«Второй акт. Внуки» — это спектакль по воспоминаниям тех, чьи дедушки и бабушки были причастны к репрессиям. «Второй акт» — потому что это продолжение аналогичного проекта Театра имени Йозефа Бойса «Груз молчания», в котором о переживаниях по поводу прошлого своих дедов-нацистов рассказывают немцы, родившиеся после войны. «Мы сознательно не обращались к сталинистам, наши респонденты — это, условно говоря, участники последних массовых оппозиционных митингов. Поначалу они не хотели разговаривать, потому что это не было принято обсуждать в их семьях. Но потом многие из них посмотрели “Груз молчания” и согласились говорить», — рассказал «Пятнице» Михаил Калужский, придумавший и поставивший этот спектакль вместе с Александрой Поливановой из «Мемориала». «Это проект, у которого три функции: театральная, просветительская и, возможно, терапевтическая», — добавляет Калужский.Сцены и зала в привычном смысле здесь нет: зрители и актеры вперемешку сидят на стульях, расставленных по кругу. Еще есть два экрана, на которых во время действия периодически будут демонстрировать монологи тех же самых актеров, читающих тот же самый текст, — спектакль полностью снят на видео. «Как я к этому отношусь? Как к эпизоду истории. Просто моя семья оказалась в это вовлечена. Я не знаю, при каких обстоятельствах дедушка был позван в СМЕРШ. Я не знаю, что было поставлено на карту, какой у него был выбор. Я прекрасно понимаю, почему его туда позвали. Образование. Школа предопределила, чтобы его туда позвали, он говорил по-немецки абсолютно свободно. С другой стороны, он был абсолютно предан Коммунистической партии Советского Союза», — рассказывает одна из героинь спектакля. Другая вспоминает о том, каким блестящим лектором, по мнению ее бабушки, был государственный обвинитель Вышинский. И хоть бабушка прекрасно про него все понимала, но все равно с удовольствием говорила о том, как он знал латынь и как аккуратно был пострижен.

Пока один произносит монолог, остальные актеры сами превращаются в зрителей — смеются или понимающе кивают. Материалом для спектакля послужили воспоминания десяти человек, но сбор свидетельств продолжается.

Сын за отца

Валерий Гор, Новая газета, 16 ноября 2012 года

«Второй акт. Внуки» — это документальный театральный проект Михаила Калужского и Александры Поливановой, премьера которого состоится в Сахаровском центре 21-22 ноября. В его основе — десять интервью с внуками (а иногда детьми или правнуками) людей, несущих прямую ответственность за преступления советской власти. Среди респондентов заведомо не было сталинистов или апологетов советской власти — разрыв в этической программе деда и внука был очевиден изначально. Как примириться с тем, что твой дед или даже отец несет прямую ответственность за преступления советского государства? Как люди безусловно гуманистических воззрений разрешают конфликт между естественными любовью и уважением к старшим родственникам и осознанием их личной причастности в той или иной мере к преступлениям? Из ответов на эти вопросы и разных, но в чем-то схожих историй, и складывается постановка. Она является продолжением рефлексии, заданной прошлогодним спектаклем «Груз молчания» Театра им. Йозефа Бойса, основанном на книге израильского психолога Дана Бар-Она, интервьюировавшего детей нацистских преступников.

«Второй акт. Внуки»

Игорь Гулин, Журнал «Коммерсантъ Weekend», 16 ноября 2012 года

В Сахаровском центре пройдет премьера спектакля «Второй акт. Внуки», нового проекта центра «Мемориал». «Второй акт» стоит в названии по той причине, что это — условное продолжение, перенесение на русский материал опыта прошлогоднего спектакля «Груз молчания», шедшего там же, в Сахаровском. В его основе была книга израильского психолога Дана Бар-Она, построенная на интервью с детьми нацистских преступников. «Внуки» сделаны создателем «Груза молчания» Михаилом Калужским вместе с Александрой Поливановой, одной из организаторов недавнего фестиваля «Драма памяти» в «Мемориале». И это логическое продолжение начатой на фестивале программы документальных спектаклей, связанных с травмами российской истории последнего века. «Внуки» построены на интервью с потомками людей, имевших отношение к карательному аппарату советского государства, так или иначе принимавших участие в репрессиях. В основном это внуки, хотя есть и дети, и правнуки. Главным условием было: герои интервью не разделяют убеждений своих дедов, это наследие для них — травма. И это, безусловно, важнейшие разговоры. Отказ от исторической ответственности, непричастность крови — одна из главных проблем всего российского общества. Для этих же людей она становится предельно личной, конкретной. Слушать их речь стоит, конечно, не для того, чтобы узнать, как живут потомки монстров, а чтобы попробовать признаться самим себе, что эта идентификационная проблема — общая, касается всех нас и сейчас.

What’s up doc? Документальный театр о связи поколений через кровь и страдания сограждан

Евгений Назаров, Blouin Artinfo Россия, 13 ноября 2012 года

Индустрия зрелищ за 20-ый век утряслась, устаканилась и приобрела четко очерченные границы. Что прослеживается в той же критике, которая собирается из кубиков названий жанров и имен предшественников, успевших сделать нечто похожее. И к созданию любого произведения можно подходить со схемой, описывающей процесс сборки из разных деталей. Конечно, в большей степени это касается мейнстримового кино и театра,  только авангардные эксперименты и гениальные произведения благополучно избегают любой схематичности и плетутся пусть все из тех же нитей, что и все остальные, но складываются в свой уникальный узор. Увы, они появляются слишком редко, чтобы удовлетворить общественные запросы на новую аудио-визуальную пищу.

Возможно, поэтому именно сейчас активно развивается и набирает обороты документалистика во всех ее проявлениях. Те кто следит за появлением новых фильмов не могли не отметить возникновения накала страстей и эмоций, которые раньше были возможны лишь в игровом кино. Документальные фотографы разве что под кожу не залезают объектам своих съемок, впрочем и это может скоро случиться. Театр не отстает. О нем собственно и речь.

Точнее о  документальном театральном проекте Михаила Калужского и Александры Поливановой «Второй акт. Внуки». Он был создан  центром им.Сахарова при при поддержке Гете-Института и CultureScapes. Авторы подняли не самую простую тему: наследования ответственности и возможности сосуществования родственных чувств и  гражданской позиции. Для России ситуация не то чтобы новая, но каждому поколению эту проблему приходится решать самостоятельно, как учиться ходить. Сейчас вопрос не стоит так остро, как, например, во времена гражданской войны, но тем не менее стоит. Как относиться к своим отцами, дедам и прадедам, которые несут ответственность за репрессии и уголовное преследование невинных людей в советском союзе? Позже, наверное, появятся подобные рефлексии под заголовком: «Как относиться к своим родственникам-коррупционерам, спустившим на откатах госимущество, и судьям, выносившим заведомо несправедливые обвинительные приговоры?»

Постановка состоит из десяти интервью с младшими поколениями тех, кто несет ответственность за антигуманные действия советской власти. Среди респондентов не было сталинистов или апологетов советской власти, — разрыв в этической программе деда и внука был очевиден изначально. Важность исследования состояла именно в том, чтобы выяснить, как люди безусловно гуманистических воззрений разрешают конфликт между естественными любовью и уважением к старшим родственникам и осознанием их личной разной степени причастности к преступлениям? Из этих разных, но в чем-то схожих историй, и складывается проект.

Проект «Второй акт. Внуки» в некотором смысле является продолжением рефлексии, заданной спектаклем «Груз молчания» — основанном на книге израильского психолога Дана Бар-Она, интервьюировавшего детей нацистских преступников, а так же развитием техники «драма памяти», опробованной «Мемориалом» и Театром им. Йозефа Бойса.

У деда был дом, это называлось «дача». Там были замечательные собаки, лошади, люди — зеки — которые за всем этим ухаживали.  Дед  был начальником участка на канале Москва-Волга. Ну эта “дача”  — это лагерь собственно.

«Когда отец назвал меня в честь двоюродного деда, он, конечно, не знал, что тот был членом тройки и подписывал смертные приговоры. Откуда он мог это тогда знать?»

«Моя бабушка не пожила в свое удовольствие. У нее была идея, ради которой она была готова пожертвовать многим. Она была готова отдать все ради того, чтобы вот эта лучшая жизнь для других состоялась».

«Понимаете, я вырос и прожил всю жизнь в доме с окнами на Кремль!»

«И вот что характерно, среди потомков революционеров есть диссиденты, а среди потомков брежневцев — нету!»

Документальный театральный проект «Второй акт. Внуки»

artchronika.ru, 8 ноября 2012 года

Проект «Второй акт. Внуки» является продолжением рефлексии, заданной спектаклем «Груз молчания» – основанном на книге израильского психолога Дана Бар-Она, интервьюировавших детей нацистских преступников, и развитием техники «драма памяти», опробованной «Мемориалом» и Театром им. Йозефа Бойса. В основе проекта – десять интервью с внуками (а иногда детьми или правнуками) людей, несущими прямую ответственность за преступления советской власти.

Готовится интереснейший проект

Павел Руднев, teatr-live.ru, 6 ноября 2012 года

“Второй акт. Внуки”

Документальный театральный проект

Премьера состоится 21, 22 и 24 ноября в Сахаровском центре

Как примириться с тем, что твой дед или даже отец несет прямую ответственность за преступления советского государства? Этим вопросом задались авторы документального театрального проекта «Второй акт. Внуки» Михаил Калужский и Александра Поливанова.

В основе проекта — десять интервью с внуками (а иногда детьми или правнуками) людей, несущими прямую ответственность за преступления советской власти. Среди респондентов заведомо не было сталинистов или апологетов советской власти, — разрыв в этической программе деда и внука был очевиден изначально. Как люди безусловно гуманистических воззрений разрешают конфликт между естественными любовью и уважением к старшим родственникам и осознанием их личной причастности в той или иной мере к преступлениям? Из этих разных, но в чем-то схожих историй, и складывается проект.

Проект «Второй акт. Внуки» является продолжением рефлексии, заданной спектаклем «Груз молчания» — основанном на книге израильского психолога Дана Бар-Она, интервьюировавших детей нацистских преступников, и развитием техники «драма памяти», опробованной «Мемориалом» и Театром им. Йозефа Бойса.

«У деда был дом, это называлось «дача». Там были замечательные собаки, лошади, люди — зеки, которые за всем этим ухаживали. Дед был начальником участка на канале Москва-Волга. Ну эта “дача” — это лагерь собственно».

«Когда отец назвал меня в честь двоюродного деда, он, конечно, не знал, что тот был членом тройки и подписывал смертные приговоры. Откуда он мог это тогда знать?»

«Моя бабушка не пожила в свое удовольствие. У нее была идея, ради которой она была готова пожертвовать многим. Она была готова отдать все ради того, чтобы эта лучшая жизнь для других состоялась».

«Понимаете, я вырос и прожил всю жизнь в доме с окнами на Кремль!»

«И вот что характерно, среди потомков революционеров есть диссиденты, а среди потомков брежневцев — нету!»

Документальный проект о строителях сталинского режима готовят в Сахаровском центре

Екатерина Васенина, teatral-online.ru, 31 октября 2012 года

Документальный театральный проект «Второй акт. Внуки» является продолжением рефлексии, заданной спектаклем «Груз молчания», который основан на книге израильского психолога Дана Бар-Она, интервьюировавших детей нацистских преступников. Кроме того, проект развивает технику «драма памяти», опробованной «Мемориалом» и Театром им. Йозефа Бойса.В основе проекта — десять интервью с внуками (а иногда детьми или правнуками) людей, несущими прямую ответственность за преступления советской власти. Среди респондентов заведомо не было сталинистов или апологетов советской власти. Как примириться с тем, что твой дед или даже отец несет прямую ответственность за преступления советского государства? Этим вопросом задались авторы Михаил Калужский и Александра Поливанова и Театр им.Йозефа Бойса. Авторы проекта делятся выдержками из интервью, которые вошли в ткань спектакля: «У деда был дом, это называлось «дача». Там были замечательные собаки, лошади, люди — зеки, которые за всем этим ухаживали. Дед был начальником участка на канале Москва-Волга. Ну эта «дача» — это лагерь собственно». «Когда отец назвал меня в честь двоюродного деда, он, конечно, не знал, что тот был членом тройки и подписывал смертные приговоры. Откуда он мог это тогда знать?» «Моя бабушка не пожила в свое удовольствие. У нее была идея, ради которойона была готова пожертвовать многим. Она была готова отдать все ради того, чтобы эта лучшая жизнь для других состоялась». «Понимаете, я вырос и прожил всю жизнь в доме с окнами на Кремль!» «И вот что характерно, среди потомков революционеров есть диссиденты, а среди потомков брежневцев — нету!»

Премьерные показы проекта «Второй Акт. Внуки» запланированы на 21 и 22 ноября в Центре имени Андрея Сахарова.

В Сахаровском центре покажут «Второй акт. Внуки»

Фёдор Панфилов, colta.ru, 29 октября 2012 года

Премьера документального театрального проекта Михаила Калужского и Александры Поливановой «Второй акт. Внуки» состоится во второй половине ноября в Сахаровском центре.

Михаил Калужский и Александра Поливанова

Михаил Калужский и Александра Поливанова

В основу проекта легли десять интервью с внуками (иногда детьми или правнуками) людей, несущих прямую ответственность за преступления советской власти. Среди респондентов заведомо не было сталинистов или апологетов советской власти. Главной темой стало то, как люди безусловно гуманистических воззрений разрешают конфликт между естественными любовью и уважением к старшим родственникам и осознанием их личной причастности в той или иной мере к преступлениям.

Проект «Второй акт. Внуки» — продолжение рефлексии, заданной спектаклем «Груз молчания», основанным на книге израильского психолога Дана Бар-Она, который интервьюировал детей нацистских преступников, и развитие техники «драма памяти», опробованной «Мемориалом» и Театром им. Йозефа Бойса. «Второй акт. Внуки» также покажут в Базеле 29-30 ноября в рамках CultureScapes.

Второй акт. Внуки

Елена Груева, timeout.ru

Театральное исследование о чувствах потомков непосредственных участников сталинских репрессий.Сахаровский центр продолжает искать способы покаяния за преступления советского режима хотя бы посредством театра. По примеру прошедшего здесь недавно спектакля Театра им. Йозефа Бойса «Груз молчания», основанного на книге израильского психолога Дана Бар-Она, интервьюировавшего детей нацистских преступников, центр решил поставить «драму памяти» на более близком нам материале. Авторы и режиссеры нового спектакля «Второй акт. Внуки» — Михаил Калужский и Александра Поливанова — побеседовали с десятью внуками и правнуками непосредственных участников сталинских (и не только) репрессий: лагерными начальниками, членами «тройки», выносившей приговоры, следователями, прорабами строек, где работали заключенные, и прочими «пособниками». Среди потомков выбирали тех, кто осознает деятельность предков как преступление. Но в то же время они помнят конкретных родных людей, которых любят до сих пор. Вот то, как могут в одном человеке уживаться и это осознание, и эта любовь, и стало предметом театрального исследования.