Отзывы

«Третий акт. Зрители»

Анна Васильева, youtube.com/togrowtomacco, 12 марта 2013 года

«Второй акт. Внуки»

gwen_frozen, gwen-frozen.livejournal.com, 27 января 2013 года

Сейчас вернулась вот отсюда.
Когда зажегся свет в зале, сидела, обняв рюкзак, покачивалась и думала монотонно — ох ты ж вот, теперь же со всем этим что-то надо делать внутри своей головы, а оно такое неудобное, торчит во все стороны углами, толкает.
Там странная форма — все сидят в кругу и по одному говорят, рассказывают всякое из истории своих семей, дали знак — заговорил, дали знак — другой. Внуки рассказывают о дедах, которые подписывали расстрельные приговоры, которые управляли лагерями. Дед — виновен? не виновен? А я, внук этого деда — виновен? не виновен? И, мне кажется, они проходят по какой-то очень тонкой грани, чтобы сохранить личную целостность, чтобы не разрушиться — он делал то, что считал правильным, это было в русле его идеалов, было такое время, а как я могу винить его, а как бы я себя повел, окажись в том времени, да тоже бы также относился, однозначно. Вместе с тем это вполне вменяемые люди, не сталинисты.
Вот. И я слушала, и думала, а вот меня вызовут, что я расскажу? Две вещи.

Мы летом ездили несколько раз в Ессентуки к бабушке и дедушке, и дедушка всегда молчал, и жил летом не в доме, а в летней кухне, и мне казалось, что это похоже на какое-то изгнание. Мне было шесть или семь лет. Не помню, в ответ на какой мой вопрос бабушка сказала, что у дедушки была тяжелая жизнь, он был в лагере. А что такое лагерь? — Ну… до войны и после войны это были у нас в стране такие… ну, тюрьмы, что ли. — А разве дедушка преступник? — Нет. Его туда забрали, потому что он во время войны был в плену у немцев, его контузило, он был без сознания, и так попал в плен. — Ну он же не перешел к ним, не воевал за них? Почему его в тюрьму? — Ну вот так. — А можно я у дедушки про это спрошу? — Нет, не надо, ему об этом тяжело говорить, он сердится.
И я не больше не спрашивала.

Вторая не про дедушку, не о предках.
Когда я поступала в институт, на выходе из приемной комиссии ко мне подошел какой-то человек и сказал, что он сотрудник приемной комиссии, и нужно пройти еще одно собеседование в другой комнате, тут недалеко. И он повел меня по этажам и коридорам и в каком-то закутке-тупичке мы вошли в дверь, на которой не было никакой таблички, ни номера. Внутри был стол, два стула, двустворчатый шкаф. На пустом столе лежала картонная папка с надписью «Дело» и — рукописно, крупно — моей фамилией и инициалами. У меня как-то екнуло внутри. Человек запер дверь и начал говорить. Спрашивал, как я училась в школе, что люблю делать в свободное время, какие-то вопросы вообще непонятно про что и к чему в контексте поступления в институт. А потом постепенно пошли вопросы про моих друзей, про круг общения, что мы делаем, когда собираемся, о чем говорим, не замечала ли я чего-то странного, кто что говорит, и как бы я отнеслась, если бы иногда меня просили рассказывать подробно потом, что там происходит на наших встречах. Тут я уже совсем почуяла неладное, но так и не могла понять, что именно, и интуитивно включила дурочку — типа, да не люблю я компаний, и не бываю почти, а что говорят, мимо ушей пропускаю, так, про всякую ерунду говорим, и, болтая так, глупо подхихикивала и вытягивала шею, пытаясь выглянуть в окно. В какой-то момент человек, видимо, решил, что услышал достаточно, потому что перестал расспрашивать, попросил меня никому не рассказывать об этой беседе, и сказал, что, может быть, как-нибудь еще обратится ко мне, если ему что-то будет нужно. Тут у меня екнуло еще сильнее и в ушах стало посвистывать.
Конечно же, я рассказала кому-то, и меня просветили — это тебя первый отдел интервьюировал, смотрели они на тебя, не пригодишься ли ты им. — что за первый отдел? зачем пригожусь? — ну ты дурында. Первый отдел — ну, органы, КГБ. А пригодишься — стучать на знакомых, кто что говорит против нашей власти.
И я какое-то время ходила и боялась — а вдруг и правда этот крендель снова придет, тревожно как-то. Но он больше не появился.
А я потом еще подумала — наверное ведь он не только меня в ту комнатку отводил, и ведь не все же, наверное, глупо хихикали в окошко.

Но меня там в кругу сегодня не вызвали, поэтому я рассказала сейчас, вот тут.
А, и еще, там в конце уже когда вызывали говорить, все молчали, и молчали, и свет медленно гас, гас, и потом стало совсем темно, и казалось, что эта темнота как-то связана с нашим молчанием.

Tags: Родина, театр, удивительные люди

«Второй акт. Внуки». 26.12.12

Agata_w, agata-w.livejournal.com, 29 декабря 2012 года

Первый акт: дедушки и бабушки. Длительность спектакля: десятилетия. Постановка: жизнь, Союз Советских Социалистических Республик.

Второй акт: внуки. Длительность: полтора часа. Постановка: Михаил Калужский, Александра Поливанова.

Ремарка: вы не знаете актёров, не видели анонс, не читали рецензий.

Итак, вы заходите в зал, вам выдают билетик с номером стула. Вы ищете свой стул в кругу (они пронумерованы не по порядку). Садитесь. Кто-то уже сидит, кто-то заходит и ищет свой стул, как и вы чуть раньше. Кто-то уткнулся в телефон, кто-то разговаривает, кто-то выходит покурить. Никаких актёров. Такие же люди, как и вы.

Но вот все в сборе. В круге только пара стульев не заняты. У стен — два экрана, на них начинает мигать число или цифра.

И тут вдруг человек рядом с вами начинает говорить. Помните номерки на билете? Да, на экране загорелся его номер, и он рассказывает.

Говорит что-то о дедушке/бабушке/папе/маме. Тех, кто имел власть вершить судьбы других людей. Выносить смертные приговоры. Доносить на близких.

О детском восприятии и взрослом переосмыслении. О потрясении. О вине. О прощении. Об оправдании.

Буквально несколько минут о своей семье, пока не начинает мигать следующее число. И вот уже другой рассказчик — на другой стороне круга. Может продолжить тему, может, наоборот, сменить её. Обычный разговор, так ведь это и бывает.

Это спектакль-полилог, каждый герой говорит что-то личное, а тема одна, и задача одна — осмысление прошлого.

В процессе пришли и опоздавшие (помните незанятые стулья?), девушка, рассказывающая в этот момент свою историю, отвлекается и здоровается. Ощущение причастности усиливается. Вы и так-то как бы не зритель, а участник. А тут даже и это «как бы» мельчает и растворяется.

Временами рассказчик находится по ту сторону экрана. Как прямое включение, такая онлайн-встреча.

Та сторона… Ведь тогда, когда шёл страшный и настоящий Первый акт, многие оказались по ту или другую сторону лагерной решётки. Кто-то дослуживался до права нажать курок, а кто-то в ледяной камере ждал утра, чтобы взглянуть в безжалостный чёрный зрачок дула.

Возможно, было бы честнее, чтобы это был не полилог на одну тему, а диалог внуков угнетателей и внуков угнетённых. Возможно, разговор сложился бы по-другому. Скажете, жестоко? Впрочем, не суть. Это прошлое, его делали не мы. Мы-то точно не такие. Мы вообще не думаем на такие темы, разве что отстранённо, ведь это что-то далёкое и нереальное.

А внуки, переосмыслившие то, что узнали о родных, пережившие это в себе — более осознанно относятся к миру. Они точно знают, что человек, убивший, может быть, сотни, или донёсший на десяток друзей и знакомых — не обязательно должен был выглядеть убийцей, быть непременно хрестоматийным злодеем во всех проявлениях. Нет. Такой же человек. Так же улыбался, так же любил. Так же расстраивался по пустякам. И совесть его была чиста.

Совесть его была чиста — ведь он боролся с Врагом за счастье Страны Советов, за счастье каждого.

А если кто думал иначе — туда ему и дорога. Страшно? Страшно, да.

Ни одна политическая идея не стоит человеческой жизни.

В ответе ли мы за то, что сделали они?

Стоит ли сейчас об этом?

Казалось, как можно закончить такой спектакль? Чем? Ведь этот разговор можно продолжать и продолжать. И конца не будет.

Но.

Последняя история.

Красивая девушка со слезами в голосе вспоминает, как однажды (а ей было около 6 лет), когда они гоняли на детских своих велосипедах по коридору коммуналки, к ней подошёл дедушка, чтобы поговорить — сказать что-то важное. А она была так увлечена, что только отмахнулась. А потом дедушка умер уже, и всё. И не поговорить. И этот не-разговор — как дамоклов меч. На всю жизнь.

А ты сидишь, смотришь невидящим взглядом, и тебе кажется, что там, на стуле, не взрослая девушка, а маленькая девочка.

И она плачет.

Свет постепенно гаснет.

На экране мигают цифры — это номера стульев зрителей, но в зале тишина. Тишина не только и не столько потому, что нечего сказать, а потому что немеешь от услышанного. И от этих слёз.

Тем временем свет меркнет; и вот зал погружается в полную темноту.

И знаете, что интересно. В другое время и в другой духовной и интеллектуальной атмосфере спектакль смотрелся бы совсем по-другому. Сейчас же он на редкость актуален. Такой взгляд на настоящее и предостережение на будущее.

Кажется, здесь и была часть жизни — вот эти полтора часа. А то, о чём рассказывают герои — вот там был спектакль.

И то, с чем сталкиваешься всё чаще и чаще, выходя на улицу, тоже спектакль.

Так что же,

Tags: театр

«Второй акт. Внуки»

Татьяна Авилова, a-tanj.livejournal.com, 19 декабря 2012 года

Была вчера на спектакле «Второй акт. Внуки». О проекте и его воплощении здесь и здесь.

В первых строках — большая благодарность Александре Поливановой, Михаилу Калужскому, создателям этого отражения сознания постсоветского человека, причем, его интеллигентной, т.е. предполагается, что мыслящей части.

Полтора часа напряженного вслушивания в реальные семейные истории наших современников, потомков советской партийной элиты. Понятие, которое уже обрело вполне инфернальные черты и сознательно и подсознательно воспринимается как синоним преступности. Это те, кто совершал преступления против человечности, не имеющие срока давности. Потому актуально об этом и сейчас.

То, что проговаривают актеры, сидя в одном кругу с немногочисленными зрителями, так естественно, что и ты уже готов вот сейчас включиться в этот разговор, со своей трагедией, размышлениями о ней. Но главное в спектакле не то, что и как совершали отцы, матери, деды героев, а они сами, такие, какие они есть на самом деле, ведь спектакль создан по материалам реальных интервью с реальными людьми. То, как они пытаются осмыслять историю страны, историю своего рода.

И вот тут как раз и начинается лабиринт, в котором блуждает мысль и выхода не находит.

История известна, тоталитаризм с его геноцидом против своего народа осужден, в этом все едины, о причастности своих родных к этой машине уничтожения и лжи никто иллюзий не строит. Большая часть фигурантов причисляет себя к антисоветчикам, диссидентам, ну хотя бы кухонного формата. Современное состояние общества напрямую связывают с общечеловеческой разрухой советского периода. Но когда встает вопрос о том, чувствуют ли они свою причастность к деяниям семьи, оказывается, что общая логика дает сбой и «сын за отца не в ответе». Что те просто «выполняли свой долг», «хорошо вписывались в свое время», «были честными и бескорыстными людьми», и «своих детей приносили в жертву» молоху светлого коммунистического будущего, а свои преступления совершали без всякого личного удовольствия и выгоды. Все понимали, что есть что, Сталина ненавидели, но дело свое делали, — за что ж их осуждать? И только одна женщина подчеркнуто несколько раз говорила, что не дала «добро» на реабилитацию своего отца, которого осудили, как всех бессмысленно, но пострадал он за ДРУГОЕ, и это справедливо.

И действительно, это ужасно сложная проблема: как осудить зло и не бросить камень в самого человека? Как часто смешивается грех и грешник, причем в разной пропорции: то грех превалирует в этой смеси, и происходит осуждение и человека в том числе, то любимый и родной грешник, и тогда — оправдание, и зла в том числе.

Прямо во время спектакля ловила себя на желании вот тут остановиться и что-то прояснить до конца.

Вот Женя Беркович, рассказывает о «своей» бабушке: была предана идеалам социализма настолько, что и своих детей приносила им в жертву: собирая пожертвования для голодающих Поволжья, своего ребенка, умершего от голода, похоронила. Потом выясняется, что мужиков у нее были целые «штабеля», от каждого рожала, но дети ей не были нужны, она их бросала, как только они вставали и начинали сами ходить.

Что это была за жертва? Она ведь настоящая только тогда, когда ты жертвуешь собой, а не другими. И таких подмен в совке было море, что ни шаг, то ложь… Разве удивительно, что третье поколение, выросшее с такими вывернутыми мозгами и душами не отличают «правой руки от левой»?

Ну, а если все расставить на свои места, кто-то в начале спектакля говорит же о наследственности, не знаю насколько о генетической в медицинском значении, но на уровне воспитания, иерархии ценностей, уж точно? Что тогда делать, как с этим жить?

Помню, как моя знакомая на презентации книг Виталия Шенталинского вдруг с ужасом поняла, что следователь Павловский, отличавшийся особой жестокостью и пытавший Мандельштама, ее родной дядя, человек страшной судьбы и мучительной смерти… Где и в чем искать и находить основания для своей жизни с таким вот знанием?

Все вопросы и вопросы…

О трагичности судеб своих родных — делателей «новой жизни» респондентами было сказано, а вот о том, что ломались прежде, ломаются сегодня и будут ломаться жизни у детей, если ничего с собой не предпринимать, ни у кого не прозвучало. Неужели это не очевидно? Все, чем печально отличается постсоветский человек от любого, скажем, среднего европейца, и что разрушает и нас самих и страну в том числе? Могу предположить, что если не задаться специально такой задачей, причем с целью изживания в себе такого оглупления, то м.б. и не возможно увидеть все в реальном свете, — мы все больны одной болезнью, и это уже кажется нормой. Вот уж воистину, как говорил Е.С.Лец: «Человек сделан из железа, потому что он не чувствует на себе оковы, как инородное тело».

По окончании текстов спектакля слово в таком же режиме и формате предоставляется зрителям. И не удивительно, что большая часть их или молчит или говорит о своем исключительном везении, — ни о чем таком им про своих родных неизвестно, да нет, их это не коснулось, они прожили свою жизнь незапятнанными. Но м.б. именно теперь они смогут задуматься, так ли это, когда вся страна была связана круговой порукой молчания, как подпиской о неразглашении своих сделок с совестью, своих страхов, своих «жертв». Как писал в «Зоне» Сергей Довлатов: «Мы без конца проклинаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить — кто написал четыре миллиона доносов? (Эта цифра фигурировала в закрытых партийных документах.) Дзержинский? Ежов? Абакумов с Ягодой?

Ничего подобного. Их написали простые советские люди». А спросим дальше: кто их принимал, подшивал к делам, допрашивал, конвоировал, учитывал, строил лагеря и пр. и пр?

И снова приношу благодарности создателям спектакля, всем замечательным актерам еще и за то, что после него остается напряжение и хочется размышлять, как восстанавливать достоинство человека, попранное насилием и ложью на протяжении нескольких поколений, и как, наконец, строить жизнь, чтобы она обретала смысл и для нас и для будущих поколений. И в этой связи просятся слова немецкого исповедника веры Дитриха Бонхеффера: «Последним ответственным вопросом должен быть …. вопрос, как жить дальше следующему поколению. Плодотворные решения (даже если они на какой-то период приносят унижение) могут исходить только из такого вопроса, исполненного ответственности перед историей».

Будем надеяться, что такое совместное размышление впереди. Недаром же в программку спектакля вынесена только одна цитата из всего текста: «У меня есть ощущение, что я исправляю ОШИБКИ деда»

Два фото Дмитрия Кокорина с премьеры.


Зарегистрироваться для участия в спектакле нужно здесь.

Метки: антропологическая катастрофа, государство, театр

«ВТОРОЙ АКТ. ВНУКИ» — суперкруто, суперспектакль, невероятные ощущения

Игорь Тарасов, igortarasov.livejournal.com, 18 декабря 2012 года

Был в Сахаровском центре на спектакле «ВТОРОЙ АКТ. ВНУКИ» https://www.facebook.com/events/310764712362058/

Раньше у меня самый любимый спектакль в Москве был «Белая гвардия» в театре Моссовета. Его я смотрел раз 7-10. Его уже пару лет, как не играют, к сожалению. Теперь его место занял «ВТОРОЙ АКТ. ВНУКИ». Убежден, что одного просмотра мало.

Спектакль «ВТОРОЙ АКТ. ВНУКИ» — заставляет постоянно думать, держит в каком-то невероятном напряжении и дает огромную пищу для мозгов. В нем затрагивается огромное количество вопросов. Как люди дошли до участия в массовых репрессиях, во что верили, что чувствоали, чувства их потомков, отношение к советской действительности. Где-то мое мнение совпадало с репликами артистов где-то нет. Я потрясен и это главное. Многие из затронутых вопросов возникали у меня и ранее. Например, как потомки расстрелянных и репрессированных вступали в КПСС и даже шли работать в КГБ. Интересна также мысль о том, что потомки коммунистов стали антисоветчиками. И это уже прямо попало в нашу семью, т.к. дедуля был коммунистом, а мой отец не захотел даже комсомольцем стать.

Сам спектакль сделан крайне необычно. Это определенно что-то новое. Зритель по сути вовлечен в сам спектакль и присутствует на сцене, и даже в конце ему предоставляется шанс поучаствовать.

Примеряя на себя все увиденное и услышанное, хочу написать тут пару своих семейных историй. Так сложилось, что оба моих деда во время войны были причастны к репрессивной машине СССР. Папин отец занимался самострелами на фронте и прочими преступлениями, был военным прокуром. Про войну он никогда не рассказывал практически. Я запомнил только один его рассказ, когда он получил приказ расстрелять командира роты за то, что тот высоту не взял. Прибыв в расположение части, они собрали всех оставшихся бойцов, пошли в атаку. Высоту взяли и по-моему без боя. Немцы ее просто оставили. Мамин отец не попал на фронт по зрению. Его взяли в охрану НКВД конвоиром. Один из его рассказов был о парнишке лет 10-12. Он его спросил за что его арестовали. Оказалось пацан рассказал анекдот про Сталина. Больше я ничего не знаю и спросить уже возможности нет, к сожалению. Я жалею, что не узнал, что-то больше. Но наверно они бы и не рассказали. Есть ли у меня какое-то чувство вины или стыда? Определенно нет. Все же я могу отвечать только за себя и то, что в зоне моего контроля. Чувства гордости у меня тоже нет. Дед часто говорил, что кто был на фронте, тот там и остался. День победы для меня праздником не является в силу этих причин и пакта Молотова-Рибентропа. Нужно ли знать потомкам, в чем участвовали их предки? Не знаю. Это очень тяжело и непонятно что меняет. Своих дедов я любил и уважал. Всех, кто был причастен к машине террора, конечно, осуждаю. Аргументы типа «время было такое», «иначе бы войну не выйграли» считаю бредовыми.

В общем, всем рекомендую посмотреть спектакль, вспомнить детсво, рассказы дедушек и бабушек, попытаться дать свои ответы.

Tags: театр